Зов Уршада Виталий Владимирович Сертаков Мир Уршада #2 Мир Уршада. Мир магии и войны. Мир, породивший Ловца Тьмы Рахмани и Женщину-грозу Марту Ивачич. Эти двое оживили драгоценный Камень Пути, который и привел их на таинственную четвертую твердь… оказавшуюся нашей Землей. Привел не куда-нибудь в дебри Амазонки, а прямо в Санкт-Петербург. Но Ловец Тьмы и Марта пришли к нам не одни. Вместе с ними пришел командир фессалийской конницы кентавр Поликрит, паук-оборотень Снорри и еще парочка не менее интересных спутников. Рахмани и Марта желают встретиться с императором четвертой тверди. И готовы бороться с любыми трудностями. А если «трудности» возражают, то в ход идет оружие и магия. И горе тем, кто вовремя не уберется с дороги! Виталий Сертаков ЗОВ УРШАДА 1 Твердыня севера Я задыхалась в смраде этого мира. Взбираясь по ржавым перекладинам вдоль опоры гудящего моста, я подметала взглядами грязное ночное небо. Небо четвертой тверди походило на свое отражение, рыдающее над Солеными горами, оно так же хлестало по лицу дымными хвостами. Но над Солеными горами моего детства дым не выедал глаза, он рождался над очагами и кострами погребений и таял в прудах цветущего лотоса. А здешний дым медленно грыз тело. Город, восхваляющий Мегафона, в полумраке походил на заросли кирпичных кораллов, опутанные железной паутиной. Паутина расстилалась повсюду, нависая над влажными площадями, ржавыми крышами и золотыми шпилями. Чем выше я забиралась по железным перекладинам, тем внушительнее открывался зев северной твердыни. Широкую мутную реку стягивали несколько громадных мостов, на их опорах моргали разноцветные болотные огни. С изумлением я заметила, что соседний мост тоже распался пополам, он походил на глубоководного змея, воздевшего рога к мутным небесам. На левом берегу, между вздыбленными переправами, угадывался неприступный форт. Наверняка его окружали страшные заклятия, потому что стражников нигде не было видно. На бастионах дремали столетия, в бойницах не стучали прикладами часовые, а подле полосатых ворот караульные не жгли костров. За стенами форта рвал низкое небо чудесный золотой шпиль, а внизу, у причалов… беззаботно танцевали ночные гуляки. Оттуда, с узкой полосы песка, доносились хохот и песни, там колыхались полотнища шатров и звенели стаканы. Маленький летучий аспид недовольно заворочался и зафыркал у меня за пазухой. Я совсем забыла про малютку, а ведь он успел привязаться ко мне, как к родной матери. Почти все мои пожитки унесла буйная Леопардовая река, но крошечный змееныш крепко уцепился за ремень и выжил. Я его стащила из гнезда, когда покидала гебойду председателя Гор-Гора. Большая удача подобрать только что вылупившуюся летучую змейку; она становится тебе защитой и лучшим другом до конца своих дней. Поэтому я вытащила промокшего малютку из-за пазухи и согрела его в ладонях. Он весь продрог, слабые крылышки слиплись от влаги. К счастью, у меня оставалось несколько кусочков вяленого мяса и сухарей… На правом берегу в черной воде отражался чудесный дворец, подсвеченный снизу бессчетным количеством болотных огней. Ясно, что такой яркий ровный свет не могли дать масляные или даже газовые светильники, а только волшебство! В свете огней казалось, что сотни каменных изваяний вот-вот спрыгнут с крыши дворца. В его решетчатых окнах отражались вспышки и карнавальные блестки. У гранитных причалов, залитые светом, покачивались прогулочные баржи, ладьи перевозчиков сновали по узким каналам, а над ними, полыхая огненными глазами, носились безлошадные колесницы верховных жрецов… Ночь не пугала жителей четвертой тверди. Над щетиной крыш росли стройные купола соборов с крестами, чеканные острия храмов иных божеств, колонны минаретов и много грандиозных строений, похожих на хрустальные замки, какие выращивают себе дэвы на Южном ледяном материке. Над излучиной парили гебойды, походившие на сахарные вершины ледников, на треугольные мандиры айнов, на вычурные усыпальницы шейхов Горного Хибра… Мы угодили в северный город, где-то здесь на Великой степи и на Зеленой улыбке проходила граница льдов. Хотя могучие маги, управлявшие гранитной твердыней, вполне могли растопить или отодвинуть льды. Но я почти верно угадала, что мы выскочили из Янтарного канала на широте Гипербореи. Ведь только там, на моей родной Великой степи, дни и ночи тянутся так долго, что дитя хантов успевает научиться говорить. В долгие ночи Корона прячется за горизонтом, лишь краем божественных кудрей освещая подвластный ей мир. В таких сумерках случаются самые диковинные превращения, выходят из небытия плоских миров ахуры, неподвластные даже черным носителям масок… К счастью, на севере Великой степи долгий день неизбежно растворяет мрак ночи, ибо, как говаривал Высокий лама Урлук, в природе нет величин вечных и величин бесконечных, и потому всякая формула математики неверна. День сменяет ночь, Властители пепла засыпают свои сторожевые костры, и коварные бесы с бессильным воем возвращаются в плоские миры. Так рассказывал мне Саади, посетивший дикие острова севера, мой суровый любовник, которому я хотела бы доверять, как прежде… Поэтому я немного оробела, когда убедилась, что над свинцовой рябью пирует полярный день. В смердящем воздухе волшебство разливалось, как молоко из вечного сказочного кувшина. Такой мощи, никому не принадлежащей, мне не доводилось встречать даже в лощинах Витта и в пещерах Обезьяньих островов, где, как известно, волосы искрят от истекающих жил земли. Здесь каждое разумное существо, даже такое, как бестолковый воришка Снорри, мог бы стать магом! Позже я рассудила, что властители северной твердыни заколдовали своих смердов, не позволяя им прикоснуться к тайнам бытия. …У гранитных стен на мелкой волне покачивались десятки разношерстных баркасов и фелюг, на них кутили и обнимались счастливые обитатели четвертой тверди. Возле разведенного моста собрались в табун десятки железных повозок, они стонали, рычали и пронизывали мрак огненными буркалами. Над повозками я заметила полотнище, которое на языке руссов восхваляло славного Мегафона. Сухопутные повозки и морские суда передвигались по счастливой твердыне без всяких внешних усилий. Их не тянули буйволы и единороги, не вскрикивали под барабанный бой гребцы, и ни один парус не раздувало порывистым ветром. В первый же миг я отбросила сомнения — мы угодили в город, где свободно, без ссор и поединков, обитали тысячи магов! Как я была наивна в ту ночь… Роскошной северной резиденции, которую избрал себе властитель, не слишком повезло с обилием тепла, да и Смеющаяся луна тут всходила в одиночестве. Она жалобно пробивалась сквозь тучи, окрашивая проспекты и арки дворцов в мертвенно-серый цвет. Железная паутина пела над просыпающимися каналами и площадями. От ее едва слышного неумолчного пения у меня зудела кожа на спине. Оказалось, что у меня не зря вставали дыбом волосы на теле, ведь железная паутина несла в себе убийственную силу. Я ощущала эту силу, она разъедала меня изнутри, как лукавое ведовство племен бадайя. Эта сила двигала безлошадные повозки, освещала жилища и даже нагнетала воду в верхние этажи гебойд. Эта сила заставляла перемигиваться желтые, красные и зеленые глаза, развешанные на паутине по всем перекресткам. Но что удивительнее всего — сами подданные северного государства, разместившие стальные нити над своими стеклянными, глиняными и песочными домами, они боялись прикасаться к ней! Мало того, они не умели извлечь из поющего железа ту мощь, которую сами туда загнали. Волшебство в буквальном смысле слова убегало у них сквозь пальцы в землю! То, что Матери-волчицы постигали десятилетиями, жители четвертой тверди могли брать даром, но не умели. Они обладали возможностью бесконечно черпать из источника наслаждения, но вместо этого сами замуровали подходы к нему… Однако все эти открытия я сделала позже, когда угодила в женскую тюрьму. Ого, я сумела верно выговорить это сочетание букв, которое означает всего лишь заурядный зиндан! Лишний раз мне предстояло убедиться в том, насколько правы книги страны Вед, — ничто не происходит случайно, и всякое мелкое изменение в природе неизбежно тащит за собой цепь вселенских изменений. Мне предстояло побывать в зиндане, чтобы снова обрести счастье… Да, мы нашли четвертую твердь, мы должны были гордиться. Я оглянулась вниз, на моих спутников, но почему-то не ощутила гордости. Могучий центавр Поликрит вздрагивал от сырости, с трудом умещаясь на наклонной опоре моста. Хитрый перевертыш Кой-Кой притих, притворившись куском гранита, но до конца слиться с камнем не сумел. Мой супруг Зоран дышал с хрипами, его глаза закатились, а от тела шел ощутимый жар. Мой любимый мужчина, светлый и опасный воин Рахмани, держал голову моего мужа на коленях и чуткими пальцами пытался облегчить боль. Проклятый уршад медленно, но верно убивал Зорана. У меня в распоряжении имелось не больше суток, после чего мне предстояло самой прикончить мужа, чтобы последыши не вырвались наружу. Ужасные предсказания сбывались, спасти нас могли только грозные повелители этого мира… Водомер Снорри никак не мог сложить свои бесконечные голенастые ноги. Похоже, он забыл, как возвращается человеческий облик. Впрочем, и в человеческом теле он походил на жалкого тощего уродца. Нюхач Кеа в своей корзине тоже выглядела неважно. Ее ярко-желтая кожа приобрела зеленоватый оттенок, а вытянутый нос почернел. Однако у нее хватило сил приветственно помахать мне вслед. Все они, мои невольные спутники и друзья, верили в меня. Пока еще верили. Мост еле заметно гудел и вибрировал. Я перебросила тело через перила и присела на корточки. Над ржавыми крышами гуляли разноцветные лучи, они упирались в тучи и превращались в чудовищные фигуры, лиловые, оранжевые и зеленые. Вдоль перил, через равные промежутки, кто-то привязал праздничные полотнища. Одни воспевали гордого императора Мегафона, другие призывали к чему-то, но к чему — я так и не поняла. Под мостом проплыла фелюга, направляемая лишь силой заклятий. «Владимирский централ, ветер северный…» — с надрывом распевал густой красивый голос. Навстречу фелюге без парусов, подпрыгивая на пенных кочках, пронеслась другая ладья, раскрашенная под зубастую рыбу. На ней почти раздетые люди, мужчины и женщины, звенели стеклом, поднимали бокалы и смеялись. «Младший лейтенант стоит в сторонке, бирюзовый взгляд, как у ребенка…» — неслось над водой. Я так и не разглядела певицу, обладавшую самой сильной глоткой, какую я встречала. Мимо меня по набережной, по узкой дорожке для пеших гуляк, проходили обнявшиеся пары. Они держались за руки, целовались между собой, и не только мужчины с женщинами, но иногда женщины с женщинами, и дважды я заметила обнявшихся мужчин. Но не это поразило меня больше всего. Никто не носил оружия, даже короткой спаты или кинжала, никто не носил за плечом арбалет или мушкетон, никто не звенел кольчугой. Мужчины даже не надевали кожаные штаны для верховой езды, а девушки вообще щеголяли в возмутительных открытых платьях. Таких бесовских нарядов на Зеленой улыбке не позволяют себе даже щеголихи на балах у бургомистров. А на Хибре, где женщины носят чадру, за голые плечи закидали бы камнями. Итак, они беспечно разгуливали без оружия, в самый тревожный ночной час, в час, когда легче всего совершить злодеяние! Некоторые окидывали меня восхищенными взорами, некоторые показывали большой палец или свистели, а потом подбежали три юных витязя и стали что-то выкрикивать. От них сильно пахло дурным вином, это не понравилось детенышу аспида. Он высунул голову из воротника, раздул капюшон и смешно зашипел. Почему-то засмеялась только я. Меня немного удивило, что грозные колдуны испугались безобидного пока змееныша. Ведь совершенно очевидно, что аспид, не нарастивший роговую корону, еще не умеет убивать. Он, конечно, вполне способен откусить палец, ухо или вырвать глаз, но это не повод удирать с такими воплями, побросав свои сумы и бутылки с брагой… Скорее всего, это были дворовые рабы, отпущенные на время какого-то фестиваля. Я сказала себе: хорошо, что не угостила их камчой, потом пришлось бы разбираться с хозяином! …Мой отчаянный супруг, высокий дом Зоран Ивачич, лежал подле воды, на мокром камне. Его изнутри глодал уршад, но я еще надеялась его спасти. Точнее — я надеялась на мудрых врачевателей с четвертой тверди. На Зеленой улыбке Зорана не убили бы немедленно. Там ведь обожают науку! Скорее всего, моего несчастного супруга уложили бы в запертую железную карету и отвезли в подвалы ближайшей императорской крепости. Ученые не стали бы его лечить, они с интересом изучали бы его медленную смерть, а затем — с таким же интересом изучали бы последышей. Хотя это бесполезно. Уршадов никто не может изучать. На Хибре Зорана Ивачича зарубили бы спешно и без лишней романтики. Хотя Хибр — родная твердь дома Ивачичей. Но власть султаната простирается от северных ледовых шапок до ущелий Джайпурова хребта, почти на всю разумную долю планеты, и одно из главных уложений Кижмы — немедленно уничтожать всю нечисть. Пожалуй, это единственная причина, по которой султаны и шейхи Хибра терпят нас, травниц с Великой степи. Мы лучше всех умеем находить скрытые сахарные головы, еще до того, как они выпустят яд. Но своего гордого супруга я убивать не хотела. Несмотря на то, что сбылись все предсказания… Я мечтала вдохнуть воздух родины. Но родина, которая вечно напоминала о себе гулом Шелкового пути, ароматами сандала и манго, цветением лотоса и пением сотен богов… она впервые исчезла. Совсем исчезла. Мы провалились на четвертую твердь, и хищный Янтарный канал отрезал нас от родного дома. Волшебный Камень пути, посланный божественным Мегафоном, умер у меня в ладони. Янтарный канал на дне реки захлопнулся. Мы рвали сухожилия, чтобы попасть сюда, и вот чем все закончилось… Мои друзья с нетерпением ждали меня под мостом. Я глядела на них сверху, из жерла круглой ржавой лестницы. Сверху они были похожи на сбившихся в кучку испуганных зверьков, спасающихся на клочке суши от урагана. Только под их ногами находилась не теплая земля, а влажный промерзший камень. Чудовищный мост низко постанывал. Почти как сказочный морской змей, он резал мощными лапами суровые воды северной реки. — Мы не можем прятаться вечно, — объявила я. — Невзирая на ночь, следует искать лучших врачевателей и резиденцию правителя. Когда люди слышат про уршада, становится неважно, день сейчас или ночь. Но Поликриту не взобраться по лестнице… — Реку я легко переплыву, — отмахнулся центавр. — Но не хотелось бы макать в грязную воду твоего раненого мужа. Словно в ответ на благородные слова Зоран застонал. — Нам лучше разделить усилия, — предложил Рахмани. — На правом берегу я вижу много лодок. Я пойду со Снорри, мы наймем самую надежную и переправим гиппарха вместе с Зораном на берег. Кажется, этот город изрыт искусственными каналами. Если нам повезет, лодочник отвезет нас прямо к лекарю. — А мне что ты предлагаешь? — У меня мигом проснулись все подозрения. — Мы разделимся. Кой-Кой прикроет тебе спину, а нюхач выведет туда, где есть живые Камни пути. Может быть, вам повезет найти хороший постоялый двор на левом берегу? Или вы купите живой Камень пути, пока мы будем искать знахаря. Или вы первые найдете гебойду правителя… — Меня зовут не Кой-Кой, меня зовут Олаф, — с обреченной безнадежностью проскрипел перевертыш. — Огнепоклонник рассуждает верно, Женщина-гроза, — пробулькала из корзины Кеа. — Я уже чую другие Камни. Здесь множество живых Камней. — А почему бы вам не взять и нюхача с собой? — заупрямилась я. — Если мы с тобой будем вместе, Женщина-гроза, я легко найду их по запаху, куда бы они ни спрятались, — скромно сообщила Кеа. — А еще я хочу фруктов и сухое одеяло. Женщина-гроза, если ты не обсушишь меня у очага, я простужусь и потеряю обоняние. Светло-серые глаза Рахмани блестели над мокрым платком, закрывающим нос и рот. Рахмани баюкал голову своего друга Зорана на коленях. Под воспаленными веками дома Ивачича метались глазные яблоки. Половиной сознания Рахмани слушал меня, а второй половиной искал ответы в далеком прошлом… Я набрала в грудь воздуха и сказала ему самую трудную фразу в моей жизни: — Воин, я прошу тебя. Если ты не успеешь найти спасение, пусть Поликрит затопчет моего мужа и последышей. 2 Мегафон и медведи — Их мудрого царя зовут иначе, — простуженным голосом прогудел человек-паук. — Меня чутье не подводит, верь мне, дом Саади, уж это точно. Кабы чутье подвело, давно болтался бы я на виселице. Уж поверь, их короля зовут не Мегафон… — Помолчи немножко, — скривился Рахмани. — Ты мешаешь мне слушать ветер. Рахмани показалось, что Снорри отощал, а гигант Поликрит стал меньше ростом. На четвертой тверди многое виделось не так, как раньше. — Кой-Кой, ты лучше домины Ивачич понимаешь руссов, — напомнил Саади. — Ты будешь не только защищать ее спину, ты станешь ее ушами. — Посмотрим, кому кого придется защищать, — усмехнулась Женщина-гроза. — Ты тоже береги себя, воин. — Кой-Кой, тебе лучше принять личину смиренного слуги. Неизвестно, как относятся руссы к пещерным художникам. Два Мизинца, прекрати дрожать, ты идешь со мной всего лишь искать знахарей, а не аудиенции у сатрапа или короля. И если ты надумаешь стащить хоть булавку своими загребущими пальчиками, клянусь — мне придется отрубить тебе руку. Паучок вздохнул, покосился на Рахмани, но понял, что придется слушаться. Впрочем, Ловец не считал своего шестирукого приятеля бестолковым насекомым, ведь главарем воровского клана глупец бы стать не сумел. — Но мне… мне нужна одежда, — проблеял водомер. — Женщина-гроза, рассуди сама, не могу же я явиться на аудиенцию к императору в голом виде? — А кто тебе сказал, колченогий, что император захочет тебя видеть? — съязвил Кой-Кой. — Сдается мне, здесь может вообще не оказаться ни сатрапа, ни царя, — прогудел центавр. — В наших древних сказаниях о четвертой тверди не говорится ничего про царскую власть. Напротив, в свитках оракулов многократно повторяется, что во время золотого века властители сами сложат короны и откроют сокровищницы для черни… — Я дам тебе штаны. — Рахмани развязал заплечный мешок, кинул своему приятелю кожаный сверток. — Обсохнешь по дороге. Рубаху достанешь сам. — Так ты принуждаешь меня воровать? — Водомер попытался изобразить обиду. — Вы все это слышали? Благородный дом Саади только что предложил мне заняться низким промыслом. — Заткнись, не то подпалю тебе шкуру, — сухо пообещал Саади. — Я знаю, что у тебя есть золото, оно зашито в брюшном кармане. Хочешь, я покажу твое золото всем, или сам припомнишь? — Не надо, дом Саади, я уже вспомнил. Водомер моментально послушался. Все, кто имел дело с суровым огнепоклонником, знали, что он не дает пустых обещаний. — Я слышу, как мост шевелится, — прошептала Кеа. Все как по команде уставились наверх. В чреве железного колосса ожили механизмы, секция моста начала плавно опускаться. Еще несколько песчинок — и отыскать взглядом спрятанную щель стало невозможно. Словно почуяв, что путь свободен, на площади взвыли чудесные экипажи магов. Запахло сгоревшей нефтью. — На всякий случай я наложу на Поликрита заклятие невидимости. — Марта покусала губы и зашептала формулу. Она несколько раз сбивалась, встряхивала головой и начинала сначала. — На всякий случай… Вдруг здесь не жалуют всадников Искандера. — Есть еще кое-что, — помолчав, добавила Кеа. Она нарочно заговорила на языке страны Хин, чтобы поняла только домина Ивачич, но Рахмани без труда разобрал ее мяуканье. — Есть еще кое-что, высокая домина, и я не уверена, добрая это весть или нет. Сахарная голова в животе твоего супруга больше не растет. — Как это? — замерла Женщина-гроза. — Ты ведь лучше меня знаешь, как рождается уршад. Вначале он долго спит, и тогда такие, как ты, его могут унюхать и вырезать. Но когда сахарная голова пускается в рост, усыпить его невозможно. Уршад в животе твоего мужчины снова уснул. Похоже, у нас есть еще сутки или больше… Рахмани мысленно вознес хвалу пресветлому Ормазде. — Я бы хотел понять, что именно мы ищем? — ядовито встрял водомер. — Если мы ищем лекаря для дома Ивачича — это одно, а если… — Прекрати болтать. — Огнепоклонник решительно потянул человека-паука за собой. В дни юности Рахмани посетил множество каменных селений во владениях славного короля Георга. Он отвык удивляться тому, что сочилось из камней. В каждом городе камни пели по-разному. В заносчивом Гагене они напевали гимны отважных ярлов, вечных морских разбойников, сколотивших богатство удалыми грабежами. В торговом Брезе камни насвистывали песни серебряных слитков. В Кенигсберге каждый камень вторил лекциям ученых, мирно уснувших на окрестных кладбищах. Но особый трепет юный Саади испытал, когда впервые посетил столицу Зеленой улыбки — город вечный и незыблемый, как сама вселенная, цветущий и вечно праздничный Рим. В Риме из ценного камня было построено так много, что хватило бы на пять столиц в землях огнепоклонников. Материал для строительства использовали очень разный, каждый угол, каждый портик и каждая ниша могли рассказать массу историй человеку, умеющему читать время. Звеня бронзовыми шпорами, Рахмани бродил по сияющим площадям, надолго застывал в тени колесниц и статуй, а под куполами соборов на него накатывала крупная дрожь. Даже на четверть ногтя он не проникся сумрачной верой этого мира, но камни заставили его душу петь и плакать. Так же, как огонь, они легко умели говорить с тем, кто им открывался… — Дом Саади, что ты услышал? — робко поинтересовался Снорри. Рахмани не смог бы объяснить приятелю, что есть звуки, которые может услышать только тот, кто долго обнимал камень. Внезапно Ловец отчетливо вспомнил свой первый обряд Тишины… Слепые старцы собрались на берегу озера под нижним уровнем лабиринтов. В невидимой воде плескались прозрачные рыбы. Потревоженные летучие аспиды шуршали в своих извилистых ходах. Далеко наверху, под золотыми куполами Исфахана, бурлила воскресная ярмарка, пашня трескалась от зноя, апельсиновые и гранатовые деревья баюкали свежие завязи плодов, а в недрах каменного исполина царил вечный холод. Полдюжины слепых стариков собрались вокруг мерцающей паутины. Слепые старцы длинными сухими пальцами пряли серые нити. Рождался шорох, повторялся бесконечным эхом, тревожа огненных червей. Мужчины и подростки, затаив дыхание, внимали словам старших. Сегодня к обряду Тишины готовили младшего сына дома Саади. Тихо заговорил один из старцев: — Почтенный дом Саади, как известно, последние годы не снимает с лица платка. Он привел к нам, в храм лучезарного Ормазды, самое дорогое сокровище — своего сына. Мы все помним, как почтенный Саади спас продавцов улыбок от гнева султана. После этого ему самому пришлось дважды открыть лицо. Теперь никто — ни сборщики податей, ни муллы в мечетях, ни сменяющие друг друга наместники Омара — не смеет оскорблять клан огнепоклонников. Я говорю правду, спрашиваю я вас? — Правду… воистину, все сказанное — правда, — зашелестели младшие жрецы. — Рахмани, почему ты дышишь так часто? — спросил Учитель. Третий глаз на его лбу сиял во мраке радужными красками. Обе вмятины на месте глазниц прикрывала повязка с изречениями во славу огня. Старик безошибочно повернул голову в сторону своего любимого ученика, хотя Рахмани спустился в лабиринт в толпе младших жрецов. — Разве тебе холодно, Рахмани? — Слава Аше Вашихте, мне не холодно, Учитель. Я всегда волнуюсь, когда вижу паутину. Мое нутро бьется, как дрозд в силке, поскольку я не в силах разобрать, что же именно вы пишете на ее серых нитях… — Пока что твой слух слишком груб, — улыбнулся Учитель. — Мои братья вплетают в паутину снов краткое и долгое молчание. Как известно, краткое молчание рождается после каждого слова, его нечасто можно заметить, и уж тем более непросто отшелушить чистый смысл, который порой важнее произнесенных звуков. Долгое же молчание разлито повсюду, но людям несведущим и нетерпеливым оно представляется всего лишь пустотой. «Несведущий и нетерпеливый». Юный Саади закусил губу. — Каждому дана та ноша, какую он в силах нести, — продолжил слова Учителя другой старец. — Кому-то дано привлекать небесный огонь, кому-то дарована милость вести за собой мертвых, а сыну почтенного Саади дарована способность вскрывать жилы тверди. Ты умеешь находить Янтарные каналы, Рахмани, это великая честь, но и великое послушание. Скажи нам, кто еще, кроме тех, кого ты видишь перед собой, знает о твоем даре? — Только мой отец. — Это хорошо. За время ученичества ты сумел сохранить тайну. Ты научился рождать призраков, танцевать с огнем и ускользать от боя. Ты научился заговаривать кровь и загонять в оковы худших из бесов. Ты научился многому, но это многое подобно мельчайшему зернышку на бесконечном колосе знаний. Ты понимаешь это? — Да, Учитель. Как и прежде, я слеп и глух перед божественным взором. Я буду стараться. Я хочу повторить и продолжить ваш путь. — Достойный ответ. Старцы степенно покивали. Фигуры некоторых из них дробились. Рахмани догадался, что не все находятся здесь, на круглой циновке, они прислали свои фантомы из удаленных пещер. — Сколько Янтарных каналов ты нащупал за время ученичества? — спросили из мрака. — Всего — три крепких и два неустойчивых. — Благодаря юному Саади наши купцы получили новый канал в Джелильбаде, два канала — в окрестностях Каира и Мошерского оазиса, и всюду нам удалось засвидетельствовать свое право печатью султаната. Теперь город Исфахан станет еще богаче, в домах бедняков уже поселилось довольство. Но самую большую услугу народу парсов юный Саади оказал этой весной. Он нащупал совершенно новый канал на Зеленую улыбку, во владения южных хазаров. Юный Саади считает канал неустойчивым и опасным, поскольку на Хибре он начинается в опасном месте, на стремнине реки, и на Зеленой улыбке он также выводит в глубокую реку по имени Волга. Мы проверили этот канал, и я нарочно не называю вам точное его расположение. Поблизости от Янтарного канала находится большой город Астрахань, с которым мы никогда еще не торговали. Город стоит подле моря, именуемого там Каспием. У нас этого моря нет, а река, именуемая у хазар Волгой, впадает у нас в озеро Арал. Пока Янтарный канал слаб и не пропускает больше дюжины всадников с поклажей за сутки, но вскоре, общими усилиями, мы его расчистим и укрепим. Все наши братья приглашены для слияния разума. Да поможет нам Аша Вашихта, и я уверен, что после месяца летних дождей мы сможем продать канал султанату за десять тысяч драхм золотом либо объявить его своей собственностью… Рахмани потупился, не в силах показать всем пунцовое от счастья лицо. — Я прошу снисхождения, Учитель, — заговорил он, когда ему разрешили, — но я ничего бы не добился без ваших наставлений и без помощи всей общины. — Это так, — согласились наставники. — Но теперь ты достаточно взрослый, чтобы принять дальнейший путь. Ты никогда не будешь вне храма, таков удел любого из нас. Ты всегда, на всех трех твердях, будешь слышать голос Учителя и повиноваться ему. Некоторые из младших жрецов выбирают путь монашества. Некоторым уготована доля светского правителя, иным подвластна магия и искусство врачевания… Но тебе, воин, не суждено выбирать. Всякий правитель, всякий владыка, имеющий силу на трех твердях, будет стремиться заковать твой талант в оковы… Рахмани растерялся: — Как я должен поступить, Учитель? — Ты вполне готов к обряду Тишины. Мы проводим тебя, — вместо ответа улыбнулся старик. Юный ученик вздрогнул… На четвертой тверди Рахмани испытал похожее чувство. Ступив на горбатую лысину моста, он втянул ноздрями воздух, прикрыл глаза и на несколько песчинок отдал свое «я» бурлящей воле вселенной. Ловца обескуражило, что он не слышит Учителя, однако он сумел подавить в себе детский страх. На четвертой тверди Рахмани не ощущал даже слабого шепота серой паутины. Рахмани разволновался, не покинул ли его брат-огонь, но к счастью, стоило произнести первую фразу формулы, как голубые молнии послушно заплясали на кончиках пальцев. Здешние булыжники не истекали спокойной мудростью, как в праздничном Риме, они стонали и плакали, выплескивая горе, накопленное за сотни лет. Рахмани спускался по железной вые моста навстречу гранитным цитаделям, навстречу потоку блистающих колесниц и чувствовал, как искрят волосы на затылке. Твердыня севера пугала Ловца Тьмы. Навстречу с шелестом пронеслась первая волшебная колесница, без лошадей и быков, от нее пахнуло земляным маслом, кислым металлом, кожей и дурным табаком. Колесницам, которые умеют двигаться без тягловых животных, Рахмани не удивлялся. В земле склавенов он встречал волхвов, которые запрягали в сани ветра и мчались с хохотом по обледенелым руслам рек. По Шелковому пути он несколько раз путешествовал в седле летучей гусеницы, дважды летал в портшезе, влекомом драконами айнов, и дважды был приглашен на сухопутный корабль гиперборейцев. Следом за первым промчался еще один безлошадный экипаж. Этот ревел, словно раненый буйвол. На влажной грязно-белой крыше колесницы перемигивались два злобных синих глаза, а при взгляде спереди казалось, будто повозка приоткрыла хищную зубастую пасть. Из задницы экипажа толчками вырывался жирный дым. Внутри с трудом помещались три очень упитанных человека в серой форме. — Сдается мне, дом Саади, мы попали в город, где живут одни лишь маги. — Водомер дважды сотворил молитву Оберегающему в ночи. Его зубы отбивали крупную дробь, жесткая щетина на хребте встала дыбом. — Взгляни, на той стороне разом погасли лампы. Встречал ли ты фонарщика, способного одним дуновением задуть сотню масляных фонарей? А там?! Взгляни налево, дом Саади, их баркентины и шхуны подобны фортам Раджастана. Смотри — шесть рядов окон на корабле, и все они светятся, будто внутри затевается королевский бал! «В волшебных фонарях не масло, и даже не подземный газ, — быстро оценил Ловец. — А на шестипалубном судне нет ни одной мачты, способной нести паруса…» — Наверное, луноликий Мегафон мощью своего колдовства создает морские течения, и они позволяют мореходам ходить без паруса! — восхищенно предположил Снорри. От волнения водомер взобрался на перила моста и принялся носиться туда-обратно, задрав к небу заднюю пару ног, кое-как втиснутую в мокрые штаны. — Ты только посмотри, дом Саади, — нигде ни гребцов, ни парусов. На Великой степи тайное искусство подчинять морскую стихию подвластно лишь водным центаврам и пигмеям с Плавучих островов. Говорят, легендарные маги Шамбалы умели творить течения и водовороты, но они спрятали свою страну! — Ты отстал от жизни в своем Брезе, — отмахнулся Ловец. — В Лондиниуме и Киле уже спускают на воду суда, где горящий уголь вертит подводные колеса. Рахмани слушал вполуха, он потрясенно вглядывался в утреннюю дымку, открывающую новые и новые чарующие дали. Он удивился железным жирафам высотой с гору, но вскоре догадался, что это специальные приспособления для поднятия грузов. Он видел дымящие трубы такой высоты, на которую на Хибре не вытягивался ни один минарет. Он видел, как зажигались окна в далеких гебойдах, больше похожих на пчелиные соты. Он слышал, как гудят и искрят тысячи гязов железных прутов, зачем-то развешанных над улицами. Глубоко внизу, под величественными дворцами и гладкими дорогами, он ощущал пустоты, там тоже что-то двигалось, очень длинное, наполненное холодным огнем… — Смотри, дом Саади, а что там написано? Вон там, возле медведя? Это ведь медведь? — Там написано… — Ловец трижды с напряжением перечитал аккуратные строки на громадном полотнище. Возле букв располагался грубый, но узнаваемый рисунок идущего на четырех лапах медведя. — Там написано… это какое-то волшебное заклинание. «Наш президент… наш губернатор… наша партия…» Нет-нет, Снорри, я не уверен, что такое можно читать всякому, имеющему язык. Наверняка это только для избранных. — Заклинание, обращенное к медведю? — робко предположил Снорри. — Вероятно, что у местных руссов этот зверь — тотемный. Вероятно также, что на четвертой тверди медведи обрели разум, как это случилось с некоторыми зверями и птицами на Великой степи. — Саади яростно взъерошил свои седеющие кудри. — Ты же помнишь, Два Мизинца, какие дивные подарки Тьмы тебе доводилось переправлять на юг? Нет ничего удивительного, что медведи в этой стране обрели разум. Может быть, они даже владеют смердами из числа людей… В следующий миг на мост ворвалась очередная повозка, ослепила путников яростным взглядом двух пламенных буркал, пыхнула гарью и зарычала нечленораздельно, надвигаясь, как раненый носорог. Снорри с перепугу чуть не сиганул за перила, Ловец успел ухватить его за локоть. Возле них со скрипом затормозил угловатый прозрачный экипаж, похожий на стеклянный куб для диковинных рыб. Почти такие же экзотические забавы помещали в своих горных замках богатые вельможи Ютландии. Саади как-то гостил в башне ярла Скриллинга; тот для потехи кормил своих южных зубастых рыб живыми крысами и отрубленными ушами воров… Но в длинном прямоугольном чане на колесах оказались не рыбы, а… люди. Там внутри вспыхнули болотные огни, откуда-то полилась залихватская песня, а спавшие пассажиры проснулись и уставились на пеших путников, выпучив глаза. Снорри к этому моменту обрел вполне человеческий вид, натянул запасные штаны Рахмани, спрятал лишние руки, вот только не успел убрать с физиономии и груди заросли жирных колючих волос. Он забрался на фонарь, локтей на десять от поверхности моста, и оттуда всем вежливо улыбался. Люди в кубе толкали друг друга, прижимались к прозрачным стенам и беззвучно болтали. Сколько Рахмани ни старался, он так и не сумел разглядеть среди пленников экипажа спрятавшихся музыкантов, которые извлекали чарующие звуки. Эти тоже пели о любви… «Дельфин и русалка, дельфин и русалка, не пара, не пара, не пара…» — печальным голосом выводила невидимая нимфа. — Это смотря какая русалка, — оживился водомер, когда Саади перевел ему строчку из песни. — Однажды в юности я был коротко знаком с водяными девками из болот Южной Бенгалии, так они неплохо уживались с дельфинами. Чем хороши дельфины? Во-первых, работящие они. Кроме того, не жуют шишу и не пьют тростниковую водку… Дальнейшие размышления водомера прервал коренастый пухлый человек, сидевший на переднем месте в стеклянном чане. До того он торчал в окне ровно, вцепившись руками в штурвал, с дымящейся белой палочкой, прилипшей к нижней губе. Рахмани еще раньше догадался, что курильщик у штурвала — главный кормчий. Чародей или даже оракул. Вероятно, чародей вез в своей прозрачной повозке пленников или провинившихся вассальных работников. Потому что он так и не выпустил их наружу, зато открыл узкую дверцу и выбрался сам. — Сдается мне все-таки, дом Саади, здешние жители никогда не видели водомера, — робко предположил бывший вор. — Чего они так выпучились на меня? — Возможно, ты оскорбляешь их тонкий вкус своей волосатой синей рожей, — рассудил Саади. — Слезай со столба и немедленно изобрази почтение! Женщины и мужчины продолжали липнуть к стеклу. Круглый хозяин повозки бесстрашно шагнул на тротуар. На нем были серые узкие штаны, не удобные ни для боя, ни для путешествий, ни для работы. И белая сорочка, годная лишь для изнеженного аристократа. Похожую расшитую сорочку Рахмани однажды видел на галльском кронпринце, когда тот махал платочком из своей кареты, запряженной шестью редчайшими ламами-альбиносами. В упор разглядывая Рахмани, местный «кронпринц» сунул в рот следующую белую палочку, и вдруг — о чудо! — в его кулаке заплясал язычок пламени. Сердце Рахмани забилось сильнее. Неужели он встретил брата-огнепоклонника? Но он тут же понял, что ошибся. Это было всего лишь усовершенствованное огниво. — Ну, братишка, ты самый клевый фрик за последнюю пятилетку, — добродушно ухмыляясь, сообщил чародей. — Давно такого прикида не встречал. Слышь, ты с нами не щелкнешься по-быстрому, а? Пока менты не засекли, что я на мосту застрял. — Щелкнешься? — механически повторил Ловец. — Ну да, пять сек, — терпеливо продолжал волшебник. — Я, вишь, группу из Беларуси таскаю, народ забавный, простой. А кстати, не хочешь с нами, в Пушкин притопим? «Сайгон» вспомним, хиповые денечки… Рахмани хотел ответить, что глубоко благодарен за предложение прокатиться, но тут слова застряли у него в глотке. Потому что следом за дымящим богачом в белом шелке на землю спрыгнула светловолосая девица с почти голыми ногами и грудью. Из уха ко рту у нее тянулась черная змейка. — Зема, потрясно! — Она показала Рахмани оттопыренный большой палец, подскочила к нему сбоку и обняла за талию. — Он — просто бэст! Зема, офигеть, у него реальная сабля на спине! А шузы какие, и кольчуга! Да ты весь мокрый, купался, что ли? Ой, ребята, вы — толкинисты? — Дом Саади, почему ты ее не пристукнешь? — жалобно поинтересовался водомер. — У меня от ее визгливого голоса зубы ноют… Хозяин стеклянного экипажа приложил к глазу черную коробочку, щелкнул, ослепив ловца неожиданной вспышкой, и удовлетворенно крякнул. Саади забыл, как дышать. Белокурая чаровница жалась к нему то слева, то справа, выгибаясь, как распутная жрица, а крепыш продолжал щелкать черной коробочкой. Рахмани не мог жестоко оттолкнуть женщину, тем более что она была безоружна и от нее совершенно не пахло агрессией. Люди в аквариуме загомонили, перекрыв слова песни, и принялись щелкать разноцветными коробочками. Словно по команде, они достали… живые Камни пути и стали с ними говорить. — Дом Саади, что это? — простонал Два Мизинца, спрятавшись за столбом. Рахмани задохнулся от благоговейного трепета. Похоже, у каждого мальчишки на четвертой тверди был свой живой Камень! Тяжело осмыслить и принять такую истину, однако редкие, ценные подарки, стоившие на твердях уршада гораздо дороже жизни, здешние маги таскали с собой, словно дешевые костяные побрякушки! — Мы ищем лучшего знахаря в этом городе. — Саади отважился обратиться к кормчему. — Один мой друг ранен, а в другом поселился уршад. Человек в белой сорочке не сбежал. Девушка тоже не убежала. — Что такое уршад? — спросили они. Ловец и водомер переглянулись. Происходило нечто невероятное. Эти люди не знали о самой страшной заразе, потихоньку выгрызавшей целые города! — В моем друге — сахарная голова, — внятно повторил Саади. — Еще есть время его спасти. — Уршад, уршад… Это по-каковски будет? На словацком, на чешском? — растерялся хозяин стеклянного куба. — Вы про рак толкуете? Или про глистов? — А насчет раненого… Вам, наверное, нужен хирург? У вас травма или… ой, огнестрельное? — округлила глазки девушка. Рахмани изо всех сил старался не смотреть на ее голые ноги. Впервые в жизни он видел, чтобы молодая женщина столь непринужденно вела себя в окружении мужчин. — Что такое «травма»? — задумался Рахмани. — А впрочем, лучше давайте я вам нарисую. — Девица вырвала откуда-то листочек бумаги, быстро начирикала пару слов и протянула Рахмани: — Это телефон больницы Эрисмана, на Петроградской, где речка Карповка. Э-рис-ма-на, я вам пишу, запомните? Конечно, есть травма и ближе, но в Первом меде я уверена. Сегодня на хирургии дежурит мой брат, спросите Анатолия Ромашку. Он просто офигеет… Он вам непременно поможет. Нет, ну это отпад, у чувака не дреды, а реальные кудри такой длины!.. Вы запомнили? Будете брать машину — скажите шоферу, чтоб подъезжал со стороны Карповки, иначе там идти далеко… Ну что, Земочка, покатили? Земочка подмигнул Рахмани, выпустил клуб дыма и решительно полез к штурвалу. Его пленники за стеклянной стеной лихорадочно щелкали своими Камнями пути, наводя круглые окошки на путешественников. — Какие обходительные и ласковые люди, — мечтательно вздохнул водомер, когда повозка отъехала, обдав его выхлопами. — Куда мы пойдем, дом Саади? К хи-хирургу?.. — И язык у них необычный, — покачал головой Ловец. — У них уршады называются глистами… Идем искать перевозчика. Надо отвезти Зорана к этому… знахарю Эрис-ма-ну на реку Кар-пов-ку. Очевидно, великого знахаря все тут знают. — Мне не слишком нравится, когда о лекаре говорят, будто он лечит все болезни… — проворчал себе под нос Два Мизинца. — Ты ведь помнишь, дом Саади, как поступают в нашем Гагене с теми, кто лечит все болезни? Рахмани невольно вздрогнул. В королевстве славного Георга с колдунов охотно сдирали кожу. 3 Женщина-гроза Глядя на бесстрашных колдунов, которые распевали гимны прямо в ладьях на воде и не пугались асуров ночи, я вспомнила детство, проведенное в домике на сваях, в низовьях яростной Леопардовой реки. Деревни народа раджпура веками стояли между двух буйных порогов. Кажется, у меня были еще братья и сестры, но первые шаги детства скрывает зыбкий туман. Я подозреваю, что заклинание беспамятства наложила одна из добросердечных Матерей-волчиц, чтобы маленькая колдунья не поливала слезами грядки тайных знаний. Пусть детство так и щебечет за туманом безвестности. Я не желаю возвращаться туда, где ждет застарелая боль. Три года меня превращали в Дочь-волчицу, а затем отдали в обучение далеко на север, к племени торгутов. Высокий лама Урлук увез меня за хребет Сихоте, увез в мешке, на спине летучей гусеницы. Мне предстояло несколько трудных лет впитывать мудрость степных лам и развивать свои врожденные умения. Как всякую волчицу народа раджпура, меня воспитывали для того, чтобы убивать уршадов, вселявшихся в человека. Человек еще бодр и полон сил, к нему тянутся друзья и любовники, но смердящая, невидимая личинка уже освоилась в своем новом доме… Если ее вовремя не размозжить, уршад выпустит последышей, противных белесых бестий, они способны дать три поколения в течение недели. Я видела мертвые степные города — Сихо-Батор в стране торгутов и город Скорпионов в том месте, где тонкая перемычка соединяет Срединный и Южный материки нашей тверди. В этих городах уршады убили всех и погибли сами. В становище высокого ламы Урлука я убила своего первого врага. Сахарная голова успел поселиться в лоне беременной жены одного из темников Орды. Мужчинам становища пришлось заколоть молодую женщину, в драке погиб ее муж и многие другие. Они защищали свои жизни и жизнь неродившегося ребенка. Мне было девять лет, но я уже твердо уяснила — лучше отсечь один гниющий палец, пока не запылала вся рука. Я указала на беременную жену темника, ее разорвали, и кочующий народ торгутов был спасен. Как заведено у торгутов, весной подросших учеников переправляют на юго-восток, в страну Бамбука. Нас посадили на мохнатых винторогих лошадок и везли много дней через перевалы. Ведь летучие гусеницы не умеют взбираться так высоко, они замерзают в горах и теряют газ, заполняющий их пружинистые тела. По утрам мы умывались в отставших от стада облаках, а вечерами на ладони к нам спускались звезды… Я отправлялась к наставникам Хрустального ручья, дабы постичь все приемы женского боя, и не только. Мне предстояло освоить философию воинского пути, изучением которой так славится обитель Хрустального ручья. Матери Красные волчицы щедро платили наставникам, ведь для поимки уршадов девочкам нужны многие тонкие знания. Волчиц народа раджпура ценят равно при дворах афинских сатрапов, папских нунциев и шейхов Бухрума. Ведь умением вынюхивать сахарных голов, кроме волчиц, могут похвастаться разве что трансильванские ведьмы и деревенские ворожихи руссов, да еще инка, приплывающие к нам на хребтах горячих океанических течений… Но меня готовили и к иной борьбе. Волчицы Леопардовой реки свято верили, что когда-нибудь им в руки попадет живой Камень пути. Редчайший подарок, который может оставить распадающийся уршад перед тем, как погибнет сам и погубит человека. Матери-волчицы верили гаданиям на четырех жертвах, посвященных Гневливой луне. Им было предсказано, что девочка народа раджпур сумеет вскрыть самый длинный Янтарный канал и протянет нить от нашей истерзанной Великой степи к неведомой четвертой тверди. Или к четвертой планете, как выражаются высоколобые профессора из Кенигсбергского университета, где учился философии мой будущий муж Зоран. Три тверди образуют священную триаду — три сестры, навечно соединенные между собой тысячами Янтарных каналов, но где-то печально вздыхает их четвертая сестра. На моей родине, Великой степи, в миры бесов вхожи Красные волчицы раджпура, умеющие наводить миражи и подчинять растения и зверей, а также банту, которые умеют задерживать отлетевшие души и возвращать их в тела мертвецов. Еще есть черные бадайя, научившие нас лепить големов, есть гиперборейцы с их неведомым волшебством плавания в воздухе, наставники из страны Бамбука, которые режут человека пополам взмахом плаща и бегают по воде. Есть еще волхвы руссов, которые умеют заговаривать лес и приручать водяных демониц, есть фесаллийские и морские центавры, есть плавучие острова нюхачей и далекие инка, заключившие договор с океаном… Но самая загадочная тайна Великой степи — это Искандер Двурогий. Грозный захватчик с таким именем рождался и на Зеленой улыбке, и на Хибре. Останки его могучих Александрий затеряны в песках обеих твердей. Но на Зеленой улыбке македоняне ослабли, поклонившись кресту, а на Хибре… на Хибре Искандер сгорел от лихорадки в Аральских болотах. Во всяком случае, так следует из древних текстов. Дворцы его сатрапов постепенно заняли визири новых правителей, зеленые знамена закрыли македонские мозаики, а мрамор от разбитых статуй богов пошел на строительство минаретов. Лишь на Великой степи все иначе. Наследники Искандера, выборные сатрапы, удерживают власть над твердью уже много столетий. Вечна и неколебима власть наследников Искандера… Однако парит где-то мудрейшая и старейшая из сестер. Планета, где царит тихая радость и справедливые законы. Но с трех твердей Уршада не было найдено ни одного открытого Янтарного канала, ведущего на планету-спасительницу. Надежды кормятся легендами. Однако есть кое-что, кроме легенд. Есть громадные безжизненные ледяные поля вокруг полюса Зеленой улыбки. Вечная Тьма, на границе которой живут охотники-венги. Мой суровый любовник Рахмани Саади пробрался с Хибра во владения ютландского короля Георга и стал одним из лучших Ловцов Тьмы, превзойдя венгов и руссов. Он сделал это, потому что, как и я, всю жизнь искал Камень пути. Тьма выносит на Зеленую улыбку подарки четвертой тверди. Иногда это непостижимые механизмы, иногда — бессмысленные глупые безделушки, иногда — живые Камни пути. Люди, создавшие такие чудеса, наверняка живут в раю — так считают ярлы и короли, так считают ученые и чародеи. Там царит счастливое равновесие. Так я думала, когда мы вместе с Рахмани прыгнули с обрыва в жерло Янтарного канала. Рахмани тоже охотился за живым Камнем, но мне повезло первой найти путь к счастью. Мы отыскали четвертую твердь. Несколько мер песка мне казалось, что мы совершили страшную ошибку. Над нами завывал ледяной ветер, гудели опоры чудовищного моста, злобные хвосты туч хлестали по стонущим крышам домов. По мосту с противным шорохом скользили волшебные коляски волшебников. Хохотали пьяные, визжали раздетые девицы. Над ними развевался длинный грязный стяг, восхвалявший их сатрапа. «Ошибки не может быть, — сказала я себе и другим. — Великий император Мегафон наверняка будет нам рад!» 4 Марта и рубли — Кой-Кой, из тебя отвратительный плащ, тебе об этом говорили? — Если высокой домине будет удобнее, я приму облик девы и пойду рядом. — Уж лучше прими облик девы, — ехидно посоветовала Кеа. — А то на плечах домины ты болтаешься, точно кусок драного гобелена! — Я обещал моему другу Саади, что буду защищать высокой домине спину. — Главное для нас — не привлекать внимания. Я посоветовала им обоим помолчать. Сказать по правде, несмотря на изрядную тяжесть, с перевертышем на плечах шагать гораздо теплее. Кроме того, несмотря на наши насмешки, лучшее прикрытие для спины воина трудно придумать. Не зря «глаза пустоты» охотно нанимаются в телохранители к норманам, а уж те славятся разбойничьими выходками и умением наживать врагов. Норманы сами часто отдают своих мальчиков в орден рыцарей Плаща, так что они знают толк в подлой драке. Перевертыши плохо дерутся, в их тощих телах недостает взрывной мощи, но некоторые их умения перевешивают могучие мышцы берсерков и заговоренные клинки. Когда-то мой грозный любовник Саади ходил на полюс, в страну чародеев Гиперборей, и для этого пути он тоже нанимал Кой-Коя. Конечно, не того, который висел сегодня у меня на плечах, а его дальнего родственника. Но это почти неважно. Свои истинные имена коричневые голыши тщательно скрывают, с тех пор как их народ выкурили из пещер Леванта. Якобы они поклялись, что для всех чужих достаточно и одного имени — Кой-Кой. Кстати, это имя имеет забавный перевод с их языка. Оно означает «тот, кто принесет тебе смерть». Мы спустились с моста и некоторое время ожидали, пока промчатся колдовские экипажи. Чутье мне подсказывало, что пешему здесь дорогу не уступают. Корона уже ворочалась за горизонтом, когда мы перебежали открытое место и углубились в лес. Мы — это я, потому что обоих своих крайне полезных и нужных спутников Марте Ивачич пришлось таскать на себе. Зато в лесу я наконец немного согрелась. Здесь произошла первая неприятность. Нам пришлось подраться. Кстати, за голой площадью оказался вовсе не лес, а вытоптанный, загаженный сад, в котором толпилось множество народу. Кой-Кой все же спустился на землю и принял облик женщины, совсем недавно прошедшей нам навстречу. Он обратился к первым же праздным гулякам с вопросом, где можно обсохнуть, получить кров и стол. В ответ они стали ржать, как стадо пьяных центавров. Я попыталась прийти перевертышу на выручку. — Мы счастливы, что можем первыми приветствовать прекрасных жителей четвертой тверди, — громким голосом объявила я. Они засмеялись. — Мы прошли через Янтарный канал благодаря вашему волшебному Камню… — Я показала им Камень пути. Они захохотали еще громче. Остановились еще две группы молодых гуляк, а кто-то даже вылез из чудесной повозки. Кажется, они считали, что перед ними менестрели разыгрывают уличное представление. — Мое имя — Марта Ивачич, я супруга благородного дома Зорана Ивачича, племянника балканского герцога Михаила… Последние мои слова заглушил дружный нетрезвый хохот. Кой-Кой кинулся мне на помощь. Он повторил свой вопрос со всей возможной вежливостью, но люди только отмахивались, а какая-то девка с голым животом даже бросила нам горсть монет. Кстати, женщины и мужчины здесь одевались в одинаковые голубые штаны, бесстыдно обтягивающие зады. Верхнюю половину тела они тоже скорее открывали, чем прикрывали разноцветными тряпочками. Я спрашивала себя, возможно ли, чтобы десятки встреченных, порой весьма смазливых, женщин служили в храмах любви? Во всяком случае, выглядели они призывно и дерзко. Здешняя ночь принадлежала нации, весьма далекой от склавенов. Встречались смуглые лица, черные локоны и хитрые лисьи глаза. По-прежнему я ни на ком еще не встретила оружия. Перевертыш полез к очередной кучке хохотушек со своей витиеватой вежливостью и снова остался ни с чем. — Это удивительно… — Кой-Кой явно сконфузился. — Они… они ведь поняли меня. Но почему-то не ответили. — А что они говорили друг другу? — проницательно спросила Кеа. — Гм… Кажется, они обругали нас. Вероятно, мне следует принять иной облик. Вероятно, здесь охотнее ответят на вопрос мужчины. — Я чую запах жареного картофеля, — облизнулась Кеа. — А еще земляника, пиво, жареная птица… Но и без нюхача я уже приметила харчевню. Это была самая диковинная харчевня, какую я встречала за всю свою жизнь. Она почти целиком была выстроена из прозрачного, отличной выделки, стекла. Всем известно, сколько стоит качественное стекло. Это лишний раз подчеркнуло безумное богатство города. Правда, на тропинке мне уже раза три под ноги кидались нищие, но нищие всегда жмутся к богатству, это естественно. — Там горланят и пьют спиртное, — поделился Кой-Кой. — Кто может веселиться ночью? Только искатели приключений. — Мы купим тут еды, домина Ивачич? — с надеждой спросил нюхач. — Тебе лишь бы набить брюхо, — озлилась я. — Ладно. Кой-Кой, ты лучше превратись в мужчину и зайди первым. Мне почему-то кажется, что здесь еду заказывают мужчины. Кеа, ты хоть где-нибудь чуешь колдовство? — Нет, домина. На несколько гязов вокруг нет следов даже слабых заклинаний. — Кеа, нам необходимо найти хозяев этого города. Вполне вероятно, что они умеют скрывать свои силы под колпаком Грез. Я слышала о таком… — Я поняла, Женщина-гроза. Я сразу скажу тебе. Кой-Кой послушно обернулся мальчиком. Очевидно, он что-то не учел, потому что, стоило нам войти в стеклянные двери, за столами все прекратили жевать. На мой взгляд, Кой-Кой оделся вполне прилично — в оранжевую чалму сигха из высшего банджара, в просторную зеленую курту и пижаму и модные туфли из кожи аллигатора с пряжками из лучшей бронзы. На поясе — перевязь с двумя кинжалами. Кой-Кой поступил мудро, ведь любому глупцу на всех трех твердях известно, как опасно задирать варну потомственных воинов. Разбойники северной твердыни сперва застыли в изумлении, потом стали показывать нам большие пальцы рук. — Домина, они смотрят не на меня, а на тебя, — вскользь заметил Кой-Кой, направляясь к прилавку. — Может быть, нам лучше уйти? — Нет, мы не уйдем. Я закрою лицо, так спокойнее. Не для того я проделала столь опасное путешествие, чтобы прятаться от всякой швали по кустам. Здесь было довольно уютно и тепло, и табак вонял не так уж мерзко. Сквозь прозрачные стены ночные искатели приключений любовались рассветом, хотя половина зала упорно пялилась на меня. Особенно они оживились, когда я заняла свободный стол и положила возле себя мои клинки. — Оба-на, а спинка-то у нас какая сладкая, — протянул юноша с пухлыми мокрыми губами, до того мирно сосавший свое пойло. — Оба-на, а на спинке-то ножички! Неужто настоящие, а? — Домина, позади тебя… — Кой-Кой напрягся. — Я вижу. Иди заказывай мясо! Еще он меня будет учить, как вести себя с чернью! После того как я перегнала через тайные Янтарные каналы первые десять караванов вьючных лам с контрабандой, я перестала бояться крикливых пьяных мужчин в кабаках. Бояться надо тех, кто ведет себя тихо и смотрит в сторону. Например, таких, как мой любовник Саади. — Ой, какие мы гордые и неприступные!.. Этот слюнявый идиот потянулся к моим заплечным ножнам. Я двинулась спиной навстречу и острием бронзового налокотника выбила ему несколько зубов. Он откинулся назад, перевернулся вместе со стулом и замолчал. С ним за столиком пили то же самое кислое дерьмо еще двое. Они неуклюже вскочили на ноги и стали настолько вяло махать руками, что я успела пристроить Кеа, до того как занялась ими всерьез. Первому я внушила, что затянула его горло арканом. Он повалился рожей на стол, кроша тарелки с рыбой и томатами, а затем скатился на пол. Там он остался надолго, сипя и хрипя, сражаясь с несуществующей петлей на горле. Второй приятель походил на бычка-трехлетку, но оказался гораздо умнее своих недоделанных братьев. Он оценил, как я кручу «двойной вензель» обоюдоострым бебутом, и удрал. Больше за соседними столами не горланили и даже не пили. Кто-то громко икнул, когда я поставила корзину нюхача на свободный табурет. Кеа тут же высунула любопытный нос, после чего двое мужчин и женщина с соседнего стола поднялись и вышли. Они бросили недоеденное жаркое и вино! Они увидели прыщавую желтую грушу, раздувшуюся до размеров тыквы, плоскую мордочку с морщинистой кожей и миленькие глазки, укутанные двойным слоем клейких ресничек. Но главное, они увидели гордость Плавучих островов — пористый сплющенный баклажан, который и делает нюхача лучшим нюхачом вселенной. Странные люди! Я бы невероятно обрадовалась возможности бесплатно поглазеть на нюхача, который стоил, как целый караван с шелком. — Ты чуешь, как дела у Саади? — спросила я. — Он здоров, и водомер здоров, — откликнулась Кеа. — Они оба — на том берегу, ищут лодку. Твоему мужу не хуже, он спит… Стоило мне впервые за сутки вытянуть ноги и хотя бы чуть-чуть расслабиться, как вместо троих нетрезвых рабов появился трезвый и очень серьезный юноша в наглухо застегнутом сюртуке. Точь-в-точь прусский профессор, из тех, что учили моего любимого мужа! Юноша что-то произнес напряженным тонким голосом, не сводя глаз с нюхача. — Он говорит, что нам лучше немедленно уйти, иначе он позовет кого-то… — перевел Кой-Кой. — У него на груди ярлык с именем «Владимир», он тут страж безопасности… — Домина, у него пороховое оружие, — шепнула Кеа. — Но он боится его доставать. Боится, что не успеет. — Правильно боится, — согласилась я. — Есть люди, которым оружие лучше не брать в руки. Человек по имени Владимир моментально вспотел, стоило мне подняться. Под хохот и радостные возгласы выпивох я притянула его арканом к столу и настоящим ножом вспорола на нем одежду. Под сюртуком у стража порядка я нашла кожаный подсумок с удивительным вороненым пистолем. Это была первая вещь в этом мире, вызвавшая у меня восхищение. Только непревзойденные знатоки механики могли сотворить такое чудо! Я толком не разобралась, как это оружие стреляет, и засунула пока кожаную сумку в корзинку к нюхачу. Кроме стального пистоля я нашла в сюртуке стража живой Камень пути и массу бумаги. Бумажки я случайно рассыпала, их тут же кинулись подбирать соседи. — Домина, если ты отпустишь этого человека, он приведет много стражей порядка, — мурлыкнула Кеа. Пришлось Владимира привязать к стулу. Следует отдать должное его благородству, он не кричал, не бранился и не мешал нам кушать. Кой-Кой угадал, что заказывать следует у высокого прилавка. Там стояла молодая женщина с лицом, раскрашенным, как у храмовой танцовщицы. — Мы желаем баранины, картофеля, сырых овощей и фруктов. А также молодого красного вина, одну бутыль, — произнес Кой-Кой. — Баранины нет, есть только жареный цыпленок. — Женщина круглыми глазами следила, как ползает по полу мой бывший настырный сосед и рвет себе кожу на горле. — Тогда четыре цыпленка. У вас есть гуава? Женщина с раскрашенным лицом открыла рот и застыла, точно в нее выстрелили формулой льда. Но поесть нам все-таки принесли. Вино у них оказалось похоже на прокисший сок, я едва не выплюнула все на пол. Цыплят мы уничтожили за несколько песчинок. Нюхачу не досталось ее любимой гуавы, пришлось довольствоваться неспелыми бананами, яблоком и очень странной, огромной земляникой, от которой у Кеа пошла сыпь по ее нежной лимонной коже. В течение следующих трех рассветов Кеа чесалась, словно подхватила под кожу личинку клеща, и почему-то дулась на меня. Словно это я уговаривала ее поесть ягод. — Быстрее, нам надо спешить, — торопила я. — Кой-Кой, оторви вон ту занавесь и порви на тряпки для Кеа! К нашему столу робко подходили трижды, пытались заглянуть под крышку корзины. Одному наглецу Кой-Кой проткнул палец острием кинжала, другого я облила вином, еще двоим пришлось сломать руки. Ничего особенного, привычные события для того, кто предпочитает ночь. — Ой, а кто это у вас в корзинке? Это медвежонок? — Ой, это, наверное, коала? Можно посмотреть? — Ой, он у вас клубнику кушает, как смешно! Мы с Кой-Коем посмотрели на восторгавшихся пьяненьких женщин, затем — друг на друга. Они никогда не видели нюхача. Нюхач — это, конечно, большая редкость, даже на Хибре, не говоря уж о Зеленой улыбке. Но каждый школяр знает, как выглядит самый дорогой подарок султанов! С печалью в душе я вынуждена была признать, что мы ужинаем не в обществе благородных дворян и почтенных купцов. Под конец нашего спешного ужина нам даже поаплодировали. — Эти женщины, домина… — прошептал мне перевертыш, возвращаясь со второй порцией жаркого. — Неужели мы в притоне для продажных красавиц? Смотри, они не стесняются оголять животы, они прилюдно виснут на мужчинах… Рассвет в стране раджпура всегда начинается с нежнейшего ветра, прохладный воздух ночи воскуряет ароматы лаванды, бугенвилий, тысячелистника и орхидей, за ароматами проснувшихся цветов из сырых ущелий доносятся первые птичьи трели, они безошибочно предвещают момент, когда первый медный луч Короны прорежет листву Обезьяньего дерева… На четвертой тверди жемчужное покрывало рассвета так и не успело воспарить в молочной дымке снов. Потому что я ввязалась в драку. Кой-Кой собирался честно расплатиться, я дала ему два серебряных гульдена. Кой-Кой вернулся с известием, что серебро тут не принимают. Кажется, его слова услышали за соседними столиками. — Эй, артисты, покажь свои жестянки. Я проглотила оскорбление и велела перевертышу показать гульдены. — Ребята, не знаю, откуда вы такие красивые, но здесь платят другими деньгами, — жеманно размахивая тонкими руками, заговорил пропыленный тип в красном шарфе и бархатной шляпе. — У вас есть обычные рубли? — Ру-бли? — переглянулись мы с перевертышем. — Он говорит о бумажных деньгах руссов, — сыто крякнула Кеа. — Ага, вот такие. — Тонкий тип в бархатной шляпе кинул мне на стол пару вонючих бумажек. — Бумага? А чем плохо мое серебро? — изумилась я. — Кой-Кой, скажи этой трактирщице — если ее не устраивают полновесные серебряные гульдены, я могу заплатить драхмами Хибра, лирами или пистолями… Пожилой красавец в красном шарфе стал пробовать гульдены на зуб и неожиданно заявил, что даст за каждую монету по тысяче русских рублей. После чего к нему за столик подсел вежливый молодой человек с двухцветной прической, весь в золотых цепях, и тоже попробовал гульдены на вкус. Он весьма тактично попросил показать ему драхмы, или что мне будет угодно, и сообщил, что за гульден даст три тысячи, а за золотую драхму — пять. — Соглашайся, домина, — квакнул нюхач. — Он уверен, что тебя обманывает, но в целом он не производит впечатление разбойника. Тебе все равно понадобятся местные деньги… Я согласилась поменять два гульдена и одну драхму. Совершенно неожиданно у меня в руках оказалась целая пачка замусоленных бумажек. Выложи я такие «деньги» в зале Бухрумской торговой биржи, меня в лучшем случае подняли бы на смех. В лучшем случае. Но на волшебной четвертой тверди люди, как выяснилось, легче верят в бумажные портреты, чем в честное слово и серебро… — Эй, у тебя еще золото есть? — никак не унимался юнец с двухцветными волосами. Рассчитаться русскими деньгами мы не успели. В таверну вбежали четверо, и через черный ход — еще двое. Я успела спрятать нюхача под стол, в следующую песчинку эти мрачные люди налетели, как стая голодных воронов. Завизжали женщины, у стеклянного выхода собралась трусливая толпа. Единственный человек, который, к моему удивлению, не испугался разбойников, — это был тот самый угловатый, длиннорукий тип в красном шарфе. Второй парень, в цепях, быстро исчез. — Да они же сейчас все оплатят, — растерянно обратился он к стражам порядка, как назвал их Кой-Кой. Однако никто его слушать не стал. Они так торопились, что опрокинули его столик и облили нашего заступника пивом. Я потом не раз убеждалась — здешние люди очень плохо слышат друг друга. Иначе как объяснить странную привычку выкрикивать оскорбления друг другу в лицо, с расстояния меньше локтя? Собственно, вообще непонятно, зачем дважды выслушивать оскорбления? Ведь если не ударить обидчика первым, завтра он ударит тебя в спину… — Вот эти, вот они! — показывала на нас трясущимися жирными пальцами трактирщица. — Это не стражники! — успел крикнуть перевертыш, ловко превратившись в хрупкую старушку-нищенку. — Этих злодеев вызвала подлая трактирщица! — В чалме один был, точно турок был! — визгливо выкрикивала другая раскрашенная женщина, собиравшая со столиков грязную посуду. — Здесь он где-то, с ножами, в чалме! Я произнесла формулу льда. На четвертой тверди, в самые первые часы, у меня создалось ложное впечатление, что заклинания требуют громадных усилий. Просто я тогда еще не научилась верно пользоваться элементалями и узлами сил, а главное — я не догадывалась употребить себе на службу удивительный источник колдовства — э-лек-три-чест-во. До сих пор я произношу это страшное слово шепотом и непременно сопровождаю имя этого ужасного демона оберегающими заклятиями. Потому что… Потому что я произнесла формулу льда, но четверо громил бежали ко мне, сосредоточенно и угрюмо. Я произнесла формулу льда вторично, скользнула в сторону, вращая одновременно сэлэмом и тяжелой секирой, как вдруг… стало темно. Формула льда подействовала, нападавшие застыли, точно облитые на морозе ледяной водой. Но застыли не только эти четверо, застыли еще человек пятнадцать тех, кто не успел сбежать из стеклянного зала, и подлая трактирщица с помощницей, и даже несколько пьяненьких девчонок с курительными палочками, которые шли по дорожке мимо… Стало темно, что-то зашипело, чавкнуло и жалобно затренькало. Стало темно не только внутри. Возле таверны взорвались сразу четыре высоких фонаря, дававших яркий болотный свет. И почти сразу в тишине и темноте со всех сторон потек нежный хруст. Это, скованные формулой льда, разбились прозрачные окна-стены в нашей гостеприимной таверне. Окна еще осыпались хрустальным дождем, когда я подхватила корзину с окоченевшим нюхачом, подхватила перевертыша и выскользнула во мрак. — Главное для нас — не привлекать внимания! — стуча зубами, передразнил нюхача Кой-Кой. 5 Эсминец «Сообразительный» Рахмани с сожалением вернулся из страны грез в белую ночь четвертой тверди. …Этот город не превосходил ожиданий, он оказался совсем иным, абсолютно чужим и непонятным. Он был громаден, много больше императорского Рима, а крупнее селения на всех трех твердях Саади не встречал. Разве что Вавилон, но тот разбросан, как множество деревень. Или Бомбей, больше похожий на мусорную кучу, с торчащими из нее резными мандирами Шивы. Или пирамидальные селения инков, в которых никто не бывал… Сердце Ловца колотилось так, будто он снова вернулся во времена ученичества и Слепые старцы вновь знакомили его с тайным лабиринтом под священными склепами. Феерический бриг у пристани, на который указал Снорри, носил гордое латинское имя «Принцесса». С его борта доносилась прусская речь. Сразу за «Принцессой» на ночевку пристроились два боевых драккара с письменами руссов на серых бортах, Рахмани потребовалось несколько песчинок, чтобы угадать скрытые под тканью пушки и прочесть названия кораблей. «Стремительный» и «Надежный», что бы это могло означать?.. — Так мы попали во владения склавенов, дом Саади? — Паучок взволнованно обнюхивал пустую бумажную коробочку. — Повсюду — их забавные письмена, и повсюду бредущие медведи. Но у меня крепнут опасения, дом Саади, что сей прекрасный город захвачен враждебными чужаками… — Почему ты так решил? — Очень просто, дом Саади. Смотри, в этой коробочке хранился табак, тут много таких валяется. Смотри, на языке руссов надпись: «Курение — причина раковых заболеваний». Я не знаю, что означает эта страшная формула, однако, заметь, выше идет не менее ужасающая надпись на языке Лондиниума. «Королевский размер». Что это может означать? Или вон, на полотнище, эта страдающая женщина, там, между домов… на ложе для пыток, почти раздетая… Там написано латынью «bolivspine net»… Наверняка эта нечестивица оскорбила кого-то из захватчиков или убила сатрапа. Ее прибили к железному столу, в назидание другим… Дом Саади, ты когда-нибудь слышал о том, чтобы народ свободной страны добровольно окружал себя магическими формулами на языке исконных врагов? Ни в Брезе, ни в Гагене я не встречал табличек на языке руссов или сербов… — Действительно странно… — встревожился Ловец. — Неужели на четвертой тверди руссов покорили британцы или пруссаки? — Дом Саади, ты можешь разобрать, что там за надпись сверкает?.. Да, вон там, читай, на прекрасном розовом дворце! Рахмани перечитал надпись трижды, но не смог постичь секретный смысл мантр. Светящаяся надпись гласила: «Жилетт — лучше для мужчины нет!» Чуть дальше, над поворотом мокрой дороги, колыхалось белое полотнище: «Нет коланизации! Квас Никола…» — Когда-то боярин Василий угощал меня древним напитком руссов, — задумался Саади. — Видимо, во владениях великого Мегафона, Квас Никола — это один из божественных принцев… раз его имя ткут на уличных коврах… Язык с уличных ковров очень походил на язык руссов, оставалось услышать речь хотя бы одного местного обитателя. Рахмани и Снорри спустились с моста, впереди забрезжила широкая поляна, усаженная рядами красивых одинаковых деревьев. Мимо гранитных пристаней неторопливо ползли плоские баркасы, заполненные бревнами. У них тоже не было видимых источников силы. — Каким богатством обладают здешние купцы, если они содержат по триста барж с корабельным лесом! — отозвался водомер. — Гляди, дом Саади, там собор с крестом. Они здесь тоже верят в крест… Рахмани нагнулся и потрогал шершавое черное покрытие дороги. Ловец впервые встречал столь плотное и твердое покрытие, похожее на запекшуюся отрыжку вулкана. Откуда-то доносились выкрики, музыка, рев, стук и писк. «Хочу я замуж, замуж хочу!..» — вдруг отчетливо пропели женские голоса из нутра пролетающей повозки. Рахмани вздрогнул. Он попытался представить, смогла бы незамужняя девушка народа парсов публично спеть такие слова. Он шагал и размышлял, что же происходит здесь с потоками силы. Заговоры и молитвы действовали, но с опозданием и требовали серьезных усилий. Скажем, элементарный «колпак тепла», которым Саади решил окружить дрожавшего водомера, его самого вогнал в пот. Саади даже разволновался, не покинул ли его брат-огонь, но, к счастью, молнии послушно заструились между пальцами. — О боги, как здесь противно и сыро, — хныкал человек-паук, приплясывая на перилах набережной. Даже в «колпаке тепла» он замерзал. Рахмани потрогал гранит. Ему припомнились сырые своды склепа, куда заточили его суровые Учителя. Надоедливый водомер замерзал даже возле костра, а юному Саади пришлось провести месяцы в полном мраке, прежде чем Слепые старцы призвали его… Прежде чем он сумел сам покинуть каменный мешок. Юноше позволили взять кошму, две циновки, кувшин с маслом и кувшин с водой. После того как лег на место последний камень, обмазанный яичным раствором, ни малейший звук, за исключением капели подземного дождя, не достигал его ушей. Ни единый лучик света не пробивался сквозь толщу скалы. Во время обряда Тишины и за неделю до него запрещалось принимать любую пищу. Следовало сесть на соломенное ложе полностью очищенным и свободным от желаний. Спустя примерно неделю пребывания в склепе Рахмани услышал первый звук. Точнее, ему приснилось, что он слышит звук. Будущий воин давно не спал крепко, а периодически дремал, то окунаясь в странные обрывочные сны, то возвращаясь в промозглый мрак. Заснуть полноценным сном мешал холод и голод. Саади убеждал себя, что легко вынесет одиночество, что с детства он и так привык подолгу оставаться без еды, а большой кувшин воды можно растянуть и на два месяца… Но реальность оказалась страшнее. Дело в том, что человек никогда не бывает полностью один, его мозг тут же начинают выгрызать печальные сны прошедшего и самые мерзкие воспоминания. — Ты должен раствориться в будущем, а не в прошлом, — напутствовал Рахмани старец. — Каждая мысль о будущем несет в себе частицу будущего. В мире все крепко связано, не забывай это. Когда ты позволяешь своему слабому естеству растворяться в муках прошлого, ты скатываешься вниз по ступеням, которые с таким трудом недавно преодолел. Прошлое растворяет и размягчает твой ум, как корова размягчает кору в мягкую жвачку. Живи будущим, представляй себе лучшее, что должно с тобой произойти, и лучшее непременно прилипнет к тебе… Первый звук во мраке Рахмани принял за далекий раскатистый смех. Он мгновенно проснулся, ощупал свои ледяные волосы, встал и запрыгал, разминая окоченевшие ноги. Неделя — это он так предполагал. А может быть, намного больше? Вскоре он понял свою ошибку. Не следовало так реагировать на звук. Тем более что это мог быть совсем не звук извне. Ему с таким огромным трудом удалось успокоить буйную фантазию, подчинить ее спокойному падению капель, и вот — все разрушено в одно мгновение! Во мраке нет часов и ориентиров. Иногда Рахмани впадал в панику, уверенный, что о нем забыли. Порой ему казалось, что наверху затеялась война, что верные псы султана вырезали город, и некому уже спуститься в лабиринт, чтобы освободить его из заточения. Однако спустя какое-то время он принимался стыдить себя за малодушие и вызывал в памяти благородный образ отца. Мудрый Учитель назвал его «воином», но ничего не ответил на вопросы о будущем. Что бы это могло значить? Воин. Это понятно, убеждал себя Рахмаки, Но в их клане каждый взрослый мужчина — это всегда воин, иначе не может и быть. Парсы вынуждены вечно спать с сэлэмом под кошмой, поскольку нет спокойствия под сапогом Омара. Каждый юноша в клане Саади с четырех лет привыкает к седлу коня, верблюда и винторогого. С шести лет каждый юноша учится стрельбе и носит при себе крохотный кинжал. Когда наступает время совершеннолетия, юноши дают клятву брату-огню… Нет. Учитель имел в виду иное. Чем дольше Рахмани постигал сущность обряда Тишины, тем спокойнее он становился. Он убедил себя, что выйти наружу все равно невозможно. Он устал думать о голодной смерти, и, как только он забыл о ней, сразу стало легче. Он прекратил пялиться во мрак, вместо этого совсем закрыл глаза. И стало легче вдвойне. Непостижимым образом он ощутил внутренние размеры своего склепа, все трещины, изгибы и изломы, окружавшие его. Осторожно продвигаясь вдоль своего холодного жилища, он нащупал в камне выемку и нашел в ней слабый ручеек. Чистая вода почти беззвучной змейкой скользила во мраке и очень скоро убегала в расщелину. Потом он нашел шнур, свисавший с потолка, но даже не обрадовался. К кончику шнура была привязана крохотная гирька. Таким образом, Слепые старцы все предусмотрели. Без еды послушник мог продержаться и сотню восходов Короны, а поддавшись панике, всегда мог дернуть шнур. Наверняка, дернув шнур, можно было вызвать помощь. И навсегда лишиться права на последующие ступени восхождения… Через тысячу ударов сердца далекий рокочущий звук, похожий на смех, повторился. В этот раз Рахмани воспринял его спокойно. Если темным демонам угодно его испытывать, он готов. «Думай о будущем, представляй лучшее…» «Аша Вашихта, Аша Вашихта, направь меня…» Скатилась еще тысяча песчинок, и однажды, зависнув между сном и явью, Саади ощутил прикосновение. Он не испугался его, а даже обрадовался, как будто ждал заранее. Это не могло быть прикосновением крысы или насекомого. Любое живое существо он услышал бы заранее. Рахмани ощутил прикосновение изнутри. Но он не вскочил и не принялся звать Учителя, как поступил бы немногим ранее. Последние две недели во мраке изменили его. От голода его чувства предельно обострились. В полной тишине он постепенно растворил мысли. Теперь они не концентрировались на каком-то одном предмете, не причиняли ему боль и обиду, а, напротив, окружали его сущность теплым шарообразным облаком. Он точно знал, когда всходит и заходит Корона, хотя от дневного зноя его отделяли сотни локтей скальной породы. Он стал слышать журчание родников на дне подземного озера, скрежет мышиных когтей, писк землероек и мягкие шаги босых ног по истертым ступеням. Но скатилась еще не одна тысяча песчинок, пока звуки не начали раздражать его. Рахмани позволил самому краю сознания немножко обрадоваться. Он двигался верным путем, Учитель предупреждал его. Самое полное созерцание себя, когда смотришь в любую сторону, но видишь лишь безмятежную поверхность озера, достигается не сразу. Вначале человек поневоле ищет звуков и света, такова уж его слабая порода. Затем звук и свет мешают ему, и лишь на высшей ступени истинному посвященному становится все равно. Ничто не может прервать его созерцания. И становятся не нужны глаза. Прикосновение повторилось. Это был голос Учителя. Но звучал он не снаружи, а внутри, словно пробирался сквозь запутанный лабиринт, то отражаясь дважды, то проваливаясь, то затухая. «Хорошо, мы давно ждали, когда юный дом Саади проснется. — Внутренняя улыбка Учителя была подобна поглаживанию кошачьей лапки. — Однако ты еще не пробудился окончательно. Твой разум спит, придавленный слоями глупости. Но не обижайся. Это не твоя глупость, это мрак, накопленный до тебя тысячами поколений… Попытайся ответить мне, Рахмани» Рахмани по привычке разжал запекшиеся пересохшие губы и сразу понял, что делать этого не следовало. Точно холодная песчаная волна ударила его в лицо и в грудь, он задохнулся от недостатка воздуха и больно стукнулся затылком о ледяные камни. А голос Учителя пропал. Рахмани проклинал себя, пока Корона не покинула страну парсов. Естественно, он сам виноват: открыл рот, впустил в себя силу злых асуров, не сумел сосредоточиться. Потом до ученика дошло, что, чем дольше он переживает неудачу, тем дольше он не услышит Учителя. И он успокоил сердце. Наверное, прошла еще неделя. Без пищи он ослабел настолько, что вряд ли сумел бы самостоятельно пройти несколько шагов. Сил хватало лишь для того, чтобы пить из ручейка. Однако, чем хуже чувствовало себя тело, тем яснее становился ум. «Хорошо, Рахмани… — на сей раз с ним говорили сразу несколько старцев, в том числе и Учитель. Их голоса звучали звонко и чисто, но совсем не как голоса людей. Каждый голос был подобен шуршанию лепестков или пению цветка на ветру. — Хорошо, твой отец будет гордиться тобой. Теперь ты сумеешь ответить сам, как надлежит тебе поступить…» «Да, я вижу свой путь… — ответил он, не разжимая губ, и молчаливая речь далась ему на удивление легко. — Я стану воином, я побратаюсь с братом-огнем, я буду искать…» «Зачем тебе становиться воином, Рахмани? Это трудный путь, на этом пути ты никогда не обретешь покой…» «Я буду искать четвертую твердь…» «Многие начнут охотиться за тобой, Рахмани». «Я отправлюсь туда, куда пошлет меня храм. Я стану его оружием, его глазами и ушами…» «Зачем нам четвертая твердь, Рахмани?» «Там мы обретем утерянную честь мира». «А если утерянная честь не сохранилась? Если ты проведешь всю жизнь в поисках?» Саади вовремя ощутил подвох в последнем вопросе Учителя. Старцы беспокоились, не овладела ли им гордыня, не помутила ли его разум внезапная радость. «Учитель, я слеп и глух перед божественным ликом Авесты. Я готов к тому, что начертано в Книге ушедших. Я готов к тому, что начертано вами на серой паутине. Покажите мне дорогу к свету, и я пройду ее во славу храма…» «Во славу храма… — как эхо, откликнулись Слепые старцы. — Если в обряде Тишины вырастет новый воин, он отправится в проклятый город Сварга…» «Нелегко нанять на службу Властителя пепла…» «Еще сложнее прибить бороду беса к килю корабля…» Все стихло. Прошло какое-то время, Саади снова ощутил спазмы голода и пронизывающий холод. Вероятно, от него чего-то ждали. Саади пришлось снова бороться с собственной нетерпеливостью и тщеславием. Ему пришлось в упорном бою одолеть того себя, кто рвался стать первейшим из учеников и самым ловким из воинов храма. Наступил момент, когда он понял, как позвать Учителя. Это оказалось совсем не сложно. Учитель и другие старцы находились рядом, достаточно было протянуть руки. Он приподнялся на соломенном ложе, не ощущая больше усталости, и соединил свои ладони с морщинистыми ладонями наставников. «Хорошо, Рахмани… Теперь ты почти проснулся. Мы ждем тебя…» «Мы ждем тебя», — сказали они и разомкнули объятия. Саади моментально потянулся к шнурку с гирькой, но шнурок пропал. Оказалось, что его лишили возможности призвать помощь извне. То есть Учителя хотели, чтобы послушник сам выбрался из каменного мешка. Рахмани надолго задумался. Пробовать проломить толстые стены плечом — нечего и пытаться. Он перебирал варианты спасения, но ничего не приходило на ум. Обряд Тишины был пройден первым Учителем добровольно, и в конце его Учитель добровольно лишил себя зрения. Доказав тем самым, что нет ничего сильнее разума. Разум… Рахмани еще раз внимательно обвел внутренним взором неровные стены. За сорок семь дней он изучил каждый бугорок, каждую трещину и пятно плесени на грубо обтесанных стенах. Если вне его тела нет инструмента к спасению, значит — спасение только в нем самом. Он осмотрел себя изнутри, поскольку снаружи видел себя тысячи раз. И удивился, как раньше этого не заметил. Рахмани поднял руки. Внутри кончиков пальцев танцевал брат-огонь. Божественный огонь, навсегда выбравший его в союзники, покровитель и разрушитель сущего, соединился с ним. Воин действовал по наитию. Никто его этому не учил. Он выпрямил руки перед грудью и освободил мощь, спрятанную в теле. Казалось, голод и холод забрали из ослабевшего тела всю энергию, но лазурные молнии вспыхнули так ярко, что будущий Ловец Тьмы закричал от боли. Молнии ударили в камни, раскалив их за долю песчинки. Жар был столь силен, что вспыхнула солома и циновка, на которой сидел послушник. По кладке побежали трещины. Рахмани отпрянул, совершенно ослепленный. «Хорошо, мальчик, — донеслось до него сквозь треск остывающего гранита. — Мы ждем тебя…» Второй раз он ударил прицельно и сдержанно. Затем обмотал кулак тряпкой, в три удара пробил себе выход и свалился на руки молодых жрецов… Обряд Тишины вырастил нового воина. Из плена прошлого Рахмани выдернул жалобный скулеж приятеля: — Дом Саади, я погибну тут… — Снорри, прекрати ныть, — оборвал Ловец метания приятеля. — Ты позабыл, что такое север. — Но я замерзаю… — Я скину тебя в воду, если ты не прекратишь свои глупые жалобы! Вскоре они встретили первых пеших жителей. Трое мужчин мирно рыбачили, закинув удилища в мутные прохладные волны. Возле их ног в ведерке плескалась чешуйчатая мелочь с сомнительным запахом. — Дом Саади, такую рыбу не стал бы жрать даже Кой-Кой. А ведь он с голодухи тащит в рот всякую гадость. Сдается мне, эти люди — отпущенные рабы, — зашептал Снорри. — Ты чуешь, рыба больна печенью. Там, внизу, из дыры в набережной, в реку изливаются нечистоты. Если бы у нас в Брезе кто-то вздумал продать такой улов на рынке… — А где это видано, чтобы смерды искали себе пропитание поблизости от царских резиденций? — возразил Рахмани. — Откуда нам знать обычаи богачей в этой стране? Возможно, состоятельные руссы любят созерцать ночное небо и реку? А вдруг они нарочно ловят отравленную рыбу для подношения злым бесам? Погляди лучше на их удилища. Ты когда-нибудь встречал такие волшебные прозрачные нити, крепкие, как паутина птицееда? — Я прошу прошения у благородных господ, — старательно подбирая слова, поклонился Рахмани. — Мы — смиренные путники и не хотели бы нарушать ваше уединение. Не подскажете ли вы, как называется этот прекрасный город и как нам проще пройти к резиденции лучшего знахаря Эрисмана? Рахмани был уверен, что задал вопрос правильно, однако мужчины повели себя крайне странно. Они побросали удилища и столпились у перил, с ужасом разглядывая вежливых пришельцев. От них пахнуло кислым вином, потом и табаком. — Ну ни хрена себе, — пробасил самый молодой. — Вы из какого цирка сбежали? Рахмани убедился, что ему ответили на языке, очень похожем на язык русских бояр, однако он разобрал только слово «сбежали». — Это Питер. Больница Эрисмана — на той стороне, на Петроградской, — выдавил другой рыбак, лысый и плечистый. — В Питере вы, а сами откуда такие? — Питер, Питер, — удивленно повторил Снорри. — Как удивительно, дом Саади. Город назван в честь святого? Спроси их об этом. Кажется, у почитателей креста есть такой святой… — Просим извинить наше невежество, если своим вторжением мы оторвали вас от важных занятий, — продолжил беседу Рахмани. — Мы прибыли по Янтарному каналу с Великой степи. — Ага, по каналу, со степи, — отступая мелкими шажками, закивал рыбак. Потом он увидел, как Снорри чешет задней ногой волосатое пузо, и окончательно замолчал. — А чего рожу тряпкой замотал? — Самый смелый из рыбаков подвинулся к Рахмани и даже протянул руку, будто пытаясь сорвать платок. Ловец отодвинулся, невольно выставив вперед ладони. Коварная четвертая твердь подвела его. Саади не стремился никому угрожать, но фиолетовые молнии сами вспыхнули между его рук. У рыбака на груди задымилась полосатая рубаха. — Мать твою, охренеть… — прохрипел кто-то из мужчин. Третий рыбак выронил из рук бутыль с водкой. До сих пор он ее прижимал к груди, как грудного младенца. Бутыль выпала и разбилась. Саади точно окунули носом в отраву. — Моему другу нужна сухая одежда, и оба мы не отказались бы от горячего мяса. Кроме того, нас ожидает раненый товарищ… — Раненый, говоришь? — Рыбаки переглянулись с непонятным выражением. Тот, кто выронил бутылку, полез в карман. — Вы не могли бы нам продать ваш камзол, я заплачу серебряный далер. — Рахмани тоже полез в карман и указал на куртку, принадлежащую коренастому рыбаку. Куртка лежала на каменной скамье, возле ящичка с рыбацким инструментом. — Камзол, платье, одежду, понимаете? — Одежду? Чего? Ах, одежду? — Толстяк, не дожидаясь, пока Ловец достанет серебро, схватил потрепанную брезентовую куртку, швырнул ее под ноги и тонко завизжал: — Да на, подавись, забирай, все забирай!.. — Дом Саади, у того, что слева, в руке — нож, — на языке ярлов быстро проговорил водомер. — Я не понимаю их речь, но, кажется, нас боятся… — Нож я вижу, — не меняя ровного топа, отозвался огнепоклонник. Он с сожалением убедился, что встреченные люди — совсем не утонченные дворяне. Скорее всего если не дворовые рабы, то освобожденные. Однако вежливость не покинула ловца. — Если благородным господам неизвестно, где принимает знахарь, вероятно, вы подскажете, где ближайший постоялый двор. В нашем друге поселился уршад, но еще не поздно его спасти… Рыбаки никак не отреагировали на слово «уршад», понятное на всех языках трех твердей, ведь синоним этого имени — смерть. Вместо того чтобы дать вразумительный ответ, они с воплями припустили через дорогу, обогнули трехэтажный особняк, едва не угодив под огромный синий экипаж, и скрылись в кустах. Смеющаяся луна ухмылялась, повиснув над самым горизонтом. — Почему они убежали? — растерялся воин. — Я полагаю, дом Саади, нам надлежит выпустить на волю их рыбу, — глубокомысленно изрек водомер, примеряя странного покроя куртку. — Нам, несомненно, зачтется это благое дело, ибо нет зла в спасении невинной жизни. — По крайней мере мы знаем, что твердыня носит имя Питера, — обнадежил себя Рахмани. — Очевидно, нам повезет больше, если мы обратимся не к рыбакам, а к праздной публике. Снорри, прекрати скакать по перилам, как глупая обезьяна. Скорее всего, именно ты отпугиваешь людей. — Сдается мне, дом Саади, что они не видели не только живого водомера. — Снорри с усилием впихнул вторую пару рук в трофейный кафтан. — Напугал их не я, а ты. Они постояли у круглой тумбы — на ней застыла фигура воителя со шпагой. — Суворов, — прочел Рахмани. Имя ему ничего не говорило. Слева и справа вздымались величественные дворцы. Ни единое окно не светилось. С шорохом промчались три безлошадных экипажа, мелькнуло удивленное женское лицо. Посреди площади, на железной паутине, раскачивался мигающий желтый глаз. — О небо, он следит за нами! — воскликнул Снорри. За площадью Ловца Тьмы ожидало еще одно потрясение. Впереди, посреди ухоженного зеленого сада, полыхал брат-огонь. Светлая северная ночь сжимала город в сонных объятиях, а брат-огонь плясал в каменной чаше, гордо и задорно, ни от кого не таясь. Возле него не несли вахту дежурные разжигатели, заготовители дерева и псаломщики. Подле гранитного жерла росло несколько чахлых кустиков и стояли обломки стен, покрытые золотыми письменами. Ни алтаря, ни обритых мальчиков с нарисованным на лбу третьим глазом, ни жертвенных животных. На подгибающихся ногах пошел Саади по хрустящей песочной дорожке, не замечая ничего вокруг. Неужели гигант Ормазда одолел в этом мире всех злых дэвов и установил справедливое правление разума? Неужели на улицах повсюду свободно пылают священные огни? — Дом Саади, тебе плохо? — встревожился водомер. — Не подходи близко, это может быть ловушка. Разве ты слышал когда-нибудь, чтобы склавены или руссы, целовавшие папский крест, жаловали одновременно ваш святой огонь?! — В краю честного и справедливого правления все возможно, — рассудил Саади. — Если ты такой трус, возвращайся под мост. Я не звал тебя сюда. Дай мне побыть наедине с братом… И отважно шагнул к огню. Как и следовало ожидать, Снорри с недовольным ворчанием устремился следом. Вблизи Рахмани сразу почуял, что пламя играет за счет земляного газа. Ученика Слепых старцев постигло разочарование. Этот огонь не собирали жрецы из очагов всех сословий, его не добыли из молнии, его не принесли из тлеющего леса. Странная тихая поляна в центре столицы все меньше нравилась Ловцу. На стенах вместе с непонятными формулами благодарения были выбиты сотни имен на языке руссов. — Храни нас, Царица рыб. — Водомер впервые за долгое время произнес молитву на булькающем диалекте Большой Суматры. — Сдается мне, дом Саади, что здесь выбиты имена несчастных, которых принесли в жертву огню… Разве ты не чуешь, что под нами, в земле, стонут кости невинных? У Рахмани словно открылись глаза. Ему моментально стали ясны предчувствия и неприятная тяжесть, охватившая тело при входе в сад. Под лежбищем брата-огня когда-то, но не сегодня сгнили тысячи трупов. Кладбище в самом сердце города, немыслимо! Это все равно что зарывать прах у себя под постелью. Неподалеку, с песнями и бренчанием струн, прогуливалась пьяная компания. Саади не стал их окликать. — Нет… не может быть. Брат-огонь не жаждет смерти людей, — засомневался Ловец. — Здесь написано, что горожане отдают почести погибшим… — Дом Саади, а вдруг это капище неприкасаемых хариджанов? — Уходим отсюда, скорее! — Рахмани попятился, не отрывая глаз от хитрых языков пламени. Почти бегом они вернулись на набережную. Редкие ночные гуляки в испуге расступались перед ними. Вскоре путники достигли места, где мелкая речушка, закованная в гранит, впадала в большую реку. Под горбатым мостиком, среди нефтяных пятен и мусора, покачивалось несколько лодок. Люди стояли в очередь; кто-то играл на инструменте, который Рахмани с радостью узнал. Гитара! Как удивительно… На Зеленой улыбке гитарой владели только латины и франки, севернее этот чудесный инструмент был почти незнаком. — Эй, ребята, прокатимся? — задорно окликнули их снизу. Сверкнул только ряд белых зубов и огонек курительной палочки. — Всего триста за час, все мосты покажу! — Его лодка слишком мала для Поликрита, — засомневался Снорри. — И кажется, нас с кем-то путают… — Эгей, да это буржуи! — оживился другой лодочник. — Плиз, ду ю вонт ту хэв э вери гуд тревел? Джаст фифти доллаз, плиз… — Твои подозрения, Два Мизинца, кажутся мне обоснованными, — горько вздохнул Ловец. — Как только эти маги услышали ютландское наречие, нас сразу приняли за высоких господ. Возможно даже, за принцев крови… Тем временем вокруг Ловца и водомера собралось человек шесть лодочников, на все лады восхвалявших прелести ночного катания. Все они беспорядочно выкрикивали призывные фразы на дурном британском, прусском и галльском диалектах. Зато на русском они пользовались совсем иными выражениями. — Дом Саади, нас только что обозвали ослами, кретинами, жирными фирмачами, тупыми а-ме-ри-ко-са-ми… Что бы это значило? Дом Саади, я не узнаю тебя: ты не хочешь ответить на оскорбления?! — Нет, Снорри, я жду, когда подойдет к берегу вон та прозрачная посудина, на которой спереди нарисованы зубы. И я рад, что эти люди нас обзывают. Это значит, что в глубине души они протестуют против чужеземного ига. — Сдается мне, дом Саади, что ты стал рассуждать, как твой друг, неистовый дом Ивачич? Ведь это он всю свою жизнь положил на алтарь восстания? Неужели ты стал сочувствовать бунтовщикам? — Я всегда сочувствую тем, кто несправедливо унижен. Так учили меня Слепые старцы, так учил меня отец, пусть будет к нему благосклонен Всевышний… Но восстаний затевать мы не будем. Наша задача — спасти Зорана, это первое. Наша вторая задача — прорыть устойчивый Янтарный канал. Прочитай, Снорри, что написано на борту этой восхитительной посудины? — «Эсминец „Со-об-ра-зи-тель-ный“», — по слогам прочел водомер. — Сдается мне, эта штуковина не выстоит против боковой качки… Дом Саади, а ты не почуял еще ни одного канала? — Трижды почуял, — признался Рахмани. — Все три где-то глубоко в реке, и все три заперты. По ним никто не ходил. Меня это пугает, Снорри. Такое впечатление, что люди здесь вообще не пользуются Янтарными каналами. — Но это невозможно, — расхохотался водомер. — Тогда их караваны неделями и месяцами добирались бы в другие города… «Восхитительная посудина» тем временем ткнулась обрезиненным носом в берег. По шатким мосткам с возбужденным щебетанием стали спускаться пассажиры. Саади насчитал восемнадцать человек. На палубе остались двое — плотный бородатый дядька в полосатой нательной рубахе и совсем молоденький мальчик, в фуражке, но с метлой. Мальчик принялся подметать внутренности прозрачного корабля, а капитан задумчиво закурил, картинно облокотившись о штурвал. — Двоих не повезу, — сразу же отмахнулся он. — На двоих — это вон с ними, с мелюзгой, общайтесь. Там вам и скорость, и с ветерком, и за пивком. У меня серьезное экскурсионное судно. — Эй, мужик, тут очередь, ты не один! — лениво окликнули с берега. Оказалось, что возвращения вместительного кораблика давно поджидала компания молодежи. Лодочники тоже хищно поглядывали, не желая упускать жирный кусок. — Мы хорошо заплатим, — настаивал Рахмани. — Настоящим серебром, а не бумагой. Лодочник только фыркнул. Очередь зароптала. — Эй, тебе два раза повторять? — Детина в брезентовой куртке попытался схватить Ловца за плечо. — Убирайся, пока цел… ах ты гад! Он не удержался на ногах и неловко шлепнулся на мокрые камни. Саади, не оглядываясь, вывернул обидчику руку и потащил к воде. Тот взвыл и, вынужденный ползти за вывернутой рукой, плюхнулся в реку. — Вот сволочи! Никакие они не иностранцы! Головы нам морочили, гниды! — закричали хором лодочники. — Дом Саади, эти люди крайне непоследовательны, — изумился водомер. — Вначале они оскорбляли нас за то, что мы чужеземцы, что само по себе указывает на их варварство. Затем они принялись оскорблять нас за то, что мы — не чужеземцы… — Не, ребята, баста, моя смена кончилась, — вдруг озлился полосатый капитан. — Я вообще никого больше не повезу. Утро уже, всю ночь глаз не смыкал. Вон с мелюзгой покатайтесь! И запустил двигатель. Немного разочарованная толпа тут же утешилась предложениями других лодочников. Искупавшийся парень с поврежденной рукой куда-то убежал. Ловец думал одно мгновение. Вблизи других приличных посудин не наблюдалось. — Снорри, догони его! — А если он будет упираться? — Выброси его в воду и верни баркас сюда. — Храни нас Царица рыб! — пискнул Два Мизинца. — Как ты дерзок, дом Саади! Ведь водить по воде такое большое судно без паруса и гребцов может только маг-чернокнижник… — Он не маг, и никто из них не умеет колдовать, — уверенно отрезал Саади. — Могуществом обладает лишь тот, кто придумал и укрепил на всех этих челнах машины, питающиеся нефтью. Разве ты не чуешь едкого запаха, Снорри? Разве не ты мне рассказывал, что в Лондиниуме, по железным колеям, пустили машину, которой движет сила горящего дерева? Не бойся, друг мой, догони его и верни. Можешь дать ему пару оплеух. Два Мизинца со вздохом скинул одежду. Немногочисленные зрители на пристани ахнули, когда высокий нескладный человек вдруг начал превращаться в гигантского паука. Его коленные суставы вывернулись назад, ступни невероятно расширились, превратившись в плоские волосатые лапы, откуда-то появилась лишняя пара бесконечно длинных, также волосатых рук. Спина стала тоньше, плечи сузились, шея укоротилась, все туловище кошмарного иностранца превратилось в веретено, с необычайной скоростью заскользившее по воде. «Сообразительный» не успел уйти далеко. Когда юнга, он же — первый помощник, он же — племянник капитана, разглядел, кто лезет на борт, он не сомневался ни секунды. С воплем выпрыгнул и поплыл к берегу, побивая все свои прежние рекорды. Пожилой капитан корабль покинуть не захотел. Он отважно взмахнул чем-то тяжелым и острым перед мордой чудовища, а в следующую секунду его разоружили и, подцепив за ногу, дважды макнули головой в воду. Женщины на берегу завизжали, но капитан остался жив. Его снова поставили вертикально на палубу и показали, как действуют при необходимости средние конечности водомера. Причем без всякого ножа. Два Мизинца вспомнил веселое времечко, когда приходилось показательными упражнениями завоевывать воровскую корону славного города Брезе. Он располосовал на щепки две деревянные лавки, причем зрители, как всегда, ничего не успели заметить. И капитан «Сообразительного» смягчился. Глядя в вытянутое, жирно блестящее, волосатое рыло ночного гостя, он решил, что еще один рейс погоды не сделает. Даже бесплатно. А потом можно попытаться все забыть, продать баркас и уехать в деревню, подальше от воды… Рахмани спрыгнул на палубу «Сообразительного». Места позади штурвала вполне должно было хватить для Поликрита. Правда, придется выкинуть еще несколько деревянных скамеек… А Зорана как раз лучше разместить под крышей, чтоб не заливало грязным дождем. — Нам необходимо забрать раненого друга, он ждет вон под тем мостом. Затем нас надо как можно скорее отвезти на реку Карповку, к резиденции великого Эрисмана, — твердо заявил Ловец. — Если ты все сделаешь быстро, я щедро вознагражу тебя. Ты получишь двойную цену, против той, какую имеешь от своей эк-скур-сии… Если ты вздумаешь перечить мне, я скину тебя за борт и сам воспользуюсь твоим… эсминцем. У капитана экскурсионного корабля и у Снорри физиономии разом вытянулись. У капитана — потому что он увидел перед собой пасть волка со змеей вместо языка, а Вор из Брезе напугался, что лодочники сейчас нападут скопом. И тогда непременно придется кого-нибудь убить. На крошечной пристани стало очень тихо. Замолчали даже случайные гуляки. Капитан «Сообразительного» внимательно разглядывал серебряную монету. Он очнулся только тогда, когда Рахмани встал позади и взял его за плечо железной рукой. Бородач повернул ключ, под ногами ловца затрясся металл. Заробев от близости колдовства, Саади быстро прочел две охранные формулы. — Отдать швартовы! — хрипло каркнул капитан. Мальчик-юнга, весь мокрый, трясся на берегу. Освободить канат было некому. Под дружное «Аххх!» провожающих одним движением голени Снорри перерезал канат. Онемевшие лодочники и пассажиры глядели вслед, пока «Сообразительный» не развернулся и не набрал скорость. — Больницу Эрисмана я знаю, кто ее не знает. Но как я войду в Карповку? — жалобно проскулил капитан. — Там так просто не развернешься… — Сдается мне, дом Саади, что знахаря Эрисмана ты не запугаешь так же легко, волчьей маской, — прокряхтел Два Мизинца, присматриваясь к надвигающейся громаде моста. — Но вот что меня настораживает… В воздухе носится слишком много зла. Ты заметил, нам никто не хотел уступить, хотя ты предлагал деньги? Не могло ли так случиться, что мы угодили в один из проклятых городов? После этих слов оба вздрогнули. Дом Саади невольно потянулся поправить платок, закрывавший лицо. «Сообразительный», уверенно лязгая мотором, пробирался на середину реки. На столбах развевались флажки, на каждом виднелся силуэт медведя. Саади был вынужден согласиться с водомером. Слишком много зла, необычно даже для покоренной страны. Слова внезапно обрели совсем иной, зловещий смысл. Тревожные воспоминания хлынули в душу Ловца, как волны Северного океана при утреннем, яростном приливе. Он-то хорошо помнил, что такое проклятые города. Из них не было выхода. 6 Одноглазый Нгао Я несла нюхача сквозь парк; Кой-Кой грел мне спину, а где-то неподалеку охрипшая наставница воплями собирала непослушных детей в стеклянную карету. Слушая ее жалобные угрозы, я вдруг вспомнила совсем иных детей. Детей из страны Бамбука. У меня сразу заболели ребра с обеих сторон груди, потому что кожа вспомнила удары бамбуковой палки. Наставник Хрустального ручья мало говорил, но жестоко наказывал за малейшую ошибку. Но до того, как я познакомилась с наставниками Хрустального ручья, мне пришлось одолеть немало тягот. Мне пришлось пересечь три моря на корабле джайнов и трижды ощутить на своей шкуре ярость Всевышнего. Как я попала к джайнам? О, это был извилистый путь. После того как подлецы гандхарва продали меня в рабство, несколько лет я танцевала в храме дэвадаси, и пусть никого не обманывает это вкусное слово. Я была рабыней-женой ослепительного бога Сурьи, в храме-колеснице, на берегу Бенгальского залива. Я принадлежала всем мужчинам, которые пожелали бы меня взять, но переспать с храмовой танцовщицей — не слишком дешевое развлечение. Случилось так, что я убила своего состоятельного любовника, надеясь при помощи его денег добраться до Янтарного канала, но меня перехватили в пути. Меня не отдали крокодилам только потому, что в храме остро не хватало девушек, столь же красивых, ловких и умных, как я. Таких, как я, там вообще не было. Меня не кинули в пруд с крокодилами, не привязали над муравейником, меня всего лишь избили и запретили выходить наружу. Долгое время я провела в чреве храма, танцуя для магарадж танцы более древние, чем сами Упанишады. Глаза мужчин стекленели, когда они следили за моим полетом, потому что они видели не обнаженную, раскрашенную девушку, а пляску бесконечной мудрости, на которой держится мир. О, я была самой послушной, весьма долго я притворялась и дождалась своего нового покровителя. Управительница шепнула мне, что мой танец между костров привлек внимание одного высокого гостя. Его корабль терся днищем о ступени Черной пагоды, хотя должен был отплыть еще вчера. Управительница сказала, что этот человек потерял рассудок, наблюдая, как я изгибаюсь с факелами и живыми змеями. Этот мужчина, рослый, худой, черный и почти красивый, принадлежал к банджару потомственных джайнов. Он находился в родстве со многими жрецами своего сурового божества, но джайны морей сильно отличаются от своих сухопутных собратьев. Последователи сухопутного банджара смысл существования видят в том, чтобы пройти свой путь незаметно, не навредив природным элементалям, включая мух и комаров. Морские джайны точно так же боготворят всякую былинку, но это не мешает им нанимать стражу и заниматься морской торговлей. Я многому научилась у джайнов на закатах, когда Черная пагода отдыхала от пляски свечей и караванов посетителей. Да, я могла бы сбежать двадцать раз, уговорив какого-нибудь простофилю спрятать меня в повозке среди мешков с бататом и манго. Но, начав дело, следует его завершить, дабы не возвращаться, как говаривал позже мой суровый любовник Рахмани Саади. Я накрепко запомнила слова Красной Матери, что духов сильнее человека быть не может. Ведь если бы духи стали сильнее человека, они давно повелевали бы нами, как блеющими овцами, а это не так. Блеющей овцой, пачкающей шерсть в собственном навозе, становится лишь тот, кто недостоин повадки красного волка. Красный волк способен неделями терпеть в засаде, но никогда не станет терпеть в неволе. Я терпела в засаде, пока однажды, в период цветения белого шиповника, о подводные ступени Черной пагоды не ударился килем четырехмачтовый барк джайнов. Жрецы миролюбивой секты берегли ос и скорпионов, но без угрызений совести использовали труд сотни весельных рабов. Мой покровитель отплывал в сторону Желтого моря, в далекий край, именуемый страной Бамбука. Услышав такую новость, я двое суток танцевала только для него, а затем еще сутки — для его бронзоволицых спутников. Ополоумев от блеска моих порхающих бедер, от иероглифов, которые выводил в воздухе мой пупок, от ароматов имбиря и эфедры, джайны взяли меня на корабль. Грохнул барабан, внизу защелкал бич, и свежая смена гребцов ударила веслами о воду. Быстроходный барк набрал ход, на юте застучали в таблы, захлопал на гафеле парус, застонали снасти, и очень скоро Черная пагода растворилась в объятиях джунглей. Последний раз в жизни помолилась я неистовому Сурье, который был так жаден до юных танцовщиц. Последний раз я помолилась чужому богу, упрашивая его забыть обиду, и сразу же спела дикую песню во славу Леопардовой реки. Я позволила себе вспомнить дом. Ненадолго, потому что путь джайнов лежал совсем в другую сторону. Когда божественная Земуна пролила на небо молоко, я танцевала для своего нового хозяина и его друзей. Я извивалась в вечном танце, а их глаза источали сандаловое масло. Они хлопали заскорузлыми ладонями в такт звону моих ножных браслетов, они восхищенно подвывали, когда я исполняла фигуры «качающейся кобры» или «страсти львицы», их жалкие мужские мысли расплавлялись в горне желаний. Но я вовсе не хотела, чтобы купцы передрались до окончания путешествия. Джайны везли в страну Бамбука богатый груз сердоликов, сапфиров и аметистов, везли ценные притирания и двадцать шесть сортов пряностей. В моих интересах было добраться до портов Хонсю в мире и согласии. Поэтому я шепнула моему спасителю Бусу, что пять ночей буду танцевать для него одного, а прочим пусть сообщат, что меня скрутила морская болезнь. Пусть подзабудут меня… О длинное имя моего спасителя Бусубаннешвах-сингха можно было сломать язык, посему я называла его господином или коротко — Бус, в те минуты, когда надлежало изображать страсть. Для защиты своих товаров Бус содержал крепкую стражу из воинственных сигхов. Эти суровые круглобородые парни готовы были зарезать любого, в полном согласии с их религией. Месяц небесный пастух рассыпал над нами зерна, месяц божественная Земун разливала Млечный Путь. Мы причаливали пять раз, в портах земли Драконов и земли Тай, и последний раз — на островах краснолицых циклопов. Пять раз я могла сбежать, но сдерживала себя. Днем я терпела вонь масляных фонарей и крысиную возню в трюмах, только ночью поднималась на палубу и, облизывая соленые губы, слушала, как во мраке стонет такелаж. Даже с ценностями, которые я планировала прихватить в сундуках Буса, я не смогла бы найти на берегу нужный Янтарный канал, в стране чужих обычаев и чужих языков. Ведь я тогда была совсем девчонкой! Беда подстерегла купцов, когда до страны Бамбука оставалось не больше недели пути. Пираты напали в тот момент, когда медоточивый Бус, в припадке щедрости, живописал мне мои будущие позолоченные хоромы подле священного озера Саровар. Бус катал по моему животу жемчужины, называл меня дивной птицей и умолял еще разок «прокатиться на шее льва». Я надувала губки, требовала аметистов для ожерелья и в сотый раз переспрашивала, будут ли плавать лебеди вокруг моего будущего дома на воде. Буса я планировала заколоть во сне. Ведь я успела к нему немножко привязаться. Две пиратские джонки Одноглазого Нгао взяли нас в клещи в утреннем тумане. Десять крюков воткнулись в фальшборт с одной стороны и дюжина — с другой. С коротким лязгом упал «ворон», и низкорослые, юркие люди в желтых повязках посыпались нам на головы. Сигхи-охранники достойно встретили врага. Не успев толком проснуться, они уже орудовали своими поющими закаленными мечами. Меч сигха начинает петь лишь тогда, когда его владелец достигнет высокого уровня мастерства. Тогда канавки на лезвии наполняются ветром, и ветер уже не вытекает, ветер дрожит, прижавшись к поющему металлу, как робкий щенок. В то утро на палубе пел целый хор разукрашенных резьбой мечей. Сигхи перерубили половину абордажных канатов и скинули за борт полторы дюжины пиратов. — Измена! Измена! — кричал кто-то на корме. — Румпель сломан, компас сломан! Нас предали, рулевой бежал! Нас заманили в ловушку к пиратским шхерам! Бус отшвырнул меня в угол и велел спрятаться. Пока я натягивала мужские шаровары, мой господин в одной набедренной повязке ринулся по трапу вверх. Его убили быстро и умело. По деревянным ступенькам, навстречу мне, полилась его кровь. Одноглазый Нгао знал свое дело. На палубу посыпались горшки с горящей паклей и маслом, небо заволокло дымом. В дыму слышались хрипы, проклятия и звон мечей. Пушки не применяли, наверное, Нгао боялся потопить и свои корабли вместе с нашим. Лишь несколько раз грохнули залпом из тяжелых ружей. Разбойники прыгали откуда-то сверху, они скользили по канатам, как обезьяны. В проеме люка снизу я видела лишь топчущиеся ноги: одни — босые, другие — в сапогах. По обычаям мореходов тех краев, трюмные рабы и наемники-инородцы не собирались с оружием в руках защищать хозяев барка. Я кое-как прикрыла наготу, выбежала в нижний коридор и закричала на них. Но трусливые шакалы только качали головами и смотрели в пол. Если бы весельная команда и прочие рабы взялись за оружие, сигхам удалось бы отстоять барк. Но напуганные глупцы в трюмах покорно ждали новую плеть. Ненавижу любые стаи. Наверху бились лишь три неполные дюжины сигхов и девять ветеранов из команды корабля. Они заливали шканцы кровью врага, они рычали, как бешеные тигры, но силы были слишком неравны. Вонючие бандерлоги с ножами в зубах, визжа и скалясь, падали с рей на головы нашим защитникам. Привычное оружие храмовых жриц, когда нет ни одежды, ни возможности спрятать что-то на теле, — это заостренные спицы в прическе. Но Бус, как назло, распустил мне волосы. Поэтому я подобрала то оружие, которое мне бросилось в глаза. Два коротких кинжала, кривой — чтобы вспархивать животы, и прямой, тяжелый, как чекан, им удобно с одного удара пробивать глазницу. Меня никто не учил драться, но в тот момент сомнений не возникло. Отсиживаться в трюме означало попасть в лапы к разбойникам, новое рабство, страшнее предыдущего. Я мангустой проскользнула через кормовой люк, не заметив даже, как порвалось, зацепившись за гвоздь, мое панджаби. Наверху творилось страшное. Пристройка горела, бизань-мачта горела, снасти дымились. С пиратского корабля стреляли из мушкетонов, не очень точно, но громко. Черный порох хинцев давал больше вони, чем огня. Сигхи сражались, распушив бороды, стоя по колено в пламени. Их волосы, никогда не стриженные по вековым обычаям, разметались, как косы страшных демонов. Сигхи дрались в спаянном строю, у их ног росла груда трупов, но щуплые бритые мужчины подбирались сзади, замыкая кольцо. Через носовой люк они уже ворвались в чрево барка и тащили оттуда мешки с добром. Двое богатых купцов, товарищи Буса, валялись с отрубленными головами. Одна из пиратских джонок, слишком близко прижавшаяся к нашему боту, тоже запылала. В первую очередь вспыхнули тростниковые паруса, и я смогла сквозь клочья дыма разглядеть размеры пиратского корабля. Возле Черной пагоды нередко приставали суда купцов, все они были приземистые, широкие, с низкой осадкой. Пиратские джонки Нгао походили на вытянутых хищных рыб; казалось, они почти парят над водой. В коридоре подле заднего люка мне повстречались двое, они ломали дверь в одну из кладовых. Они были слишком увлечены своим делом и позволили мне подобраться близко. Когда они меня заметили, было уже поздно хвататься за топоры. Я хорошо рассмотрела этих морских крыс вблизи — короткие кривые ноги в грубых штанах, широкие спины и развитые мышцы груди. И желтые повязки, закрывающие верхнюю часть лица. Как мне объяснили позже, наивные разбойники верили, что, если закрыть лицо, противник перед смертью не успеет прихватить их души в ад. Они уставились на мой голый бок и наполовину голую грудь и позабыли про свои топоры. Я воткнула кинжал в шею ближайшему косоглазому, а, пока второй нащупывал на поясе нож, я присела и снизу ударила ему в пах. Сама того не замечая, я танцевала танец «молодого тигра». Второй хинец умер некрасивой смертью. Он заверещал тонко, как угодившая в капкан мышь, упал и стал биться о доски. Тут в коридор свалился еще один пират, он завопил, указывая на меня, выхватил нож, и мне пришлось спасаться. Бежать было особо некуда, пришлось по параллельному трапу лезть вверх. Следует отметить, что появление полуголой смуглой девушки, украшенной кольцами, серьгами и браслетами, произвело на сражающиеся стороны больший эффект, чем если бы с неба свалился взвод солдат. На меня уставились все — и команда Нгао, и уцелевшие защитники барка. Пользуясь замешательством, я прыгнула на борт, оттуда — на спины двум мерзавцам, которые рубили канаты. Они пытались освободить свою загоревшуюся джонку. Хинец, что попался мне внизу, выкатился следом на палубу, он орал, указывая на меня. Кто-то метнул топор, еще один, но я изогнулась змеей трижды, и треугольные острые лезвия воткнулись в дерево. В Черной пагоде меня не учили нападать, но защищаться, уходя от ударов, — это всего лишь танец. Сигхи закричали одобрительно, мое появление придало им сил. Пират на бортике перерезал наконец канат и обернулся ко мне. Его товарищ попытался ткнуть меня в живот длинной пикой. Сзади торопился третий. Некоторое время, под радостные завывания публики, они топтались, сопели и очень удивлялись, что никак не могут нанести мне вред. Тут корабли стукнулись бортами, налетела волна, и под шумок я вспорола живот одному из моих соперников. Другому я воткнула в глаз кинжал, прямо сквозь прорезь в желтой повязке. Он покачался на краю и рухнул вниз, между бортов. Сквозь щель в повязке я увидела его безумный, налитый кровью уцелевший глаз. Тот, кто махал пикой, отступил в страхе, но с юта спешили на помощь другие, на ходу разматывая сеть. Один из сигхов, раненный раз шесть, весь в крови, желая помочь мне, кинул метательный нож. Я проследила взглядом его медлительное вращение, качнула бедрами, пропуская мимо себя, и — нож наискось разрезал брюхо мелкого урода с пикой. В следующий миг сигха затоптали, а я подпрыгнула, повисла на какой-то веревке и перескочила на спасательный баркас. Грохот и лязг окружали меня. Мужчины с сетью топтались внизу, со своего мостика им орал что-то квадратный хинец, весь в пене и в косичках. Я спрыгнула вниз внезапно, ударив пяткой точно в нос одному зазевавшемуся гаду; он держал сеть обеими руками. До последнего мига он не мог поверить, что его атаковала почти голая и вроде бы безоружная девчонка. Он упал на колени, бросил сеть, зажимая сломанную переносицу, и увидел… как его собственные кишки вываливаются из распоротого живота. Свежевать скотину я научилась неплохо. Сигхи и пираты с новым ожесточением схватились между собой, а я побежала на нос, лавируя между трупами, бочками и тюками, уворачиваясь от летящих ножей и кусков тлеющих парусов. Бежать мне, собственно, было некуда. По счастью, смелые подручные Нгао не сражались с помощью крепких луков, в море не находилось удобных мишеней для дальнего боя. Пара арбалетов и неловкие ружья — не в счет, их просто некому было заряжать. Найдись на борту хоть один толковый лучник — и меня бы давно подстрелили! Прямо передо мной возникли две ухмыляющиеся рожи. Оба намазались перед боем салом, их косички и бороды стояли дыбом, повязки закрывали верхнюю часть лица, от обоих несло протухшей рыбой. Повинуясь хозяину, они тоже попытались накинуть на меня рыбачью сеть, крупноячеистую, всю в жутких крючках. Я сделала сальто и приземлилась позади них. Сеть полетела в пустоту. Я оттолкнулась ногами, в обратном сальто ударила ближайшего пирата двумя пятками в лицо, он заорал и свалился в воду. Снизу, между двух трущихся бортов послышался долгий хруст. Второй хинец схватился за длинный кривой кинжал, взмахнул им, но не ударил. Откуда-то из дыма раздалось повелительное мяуканье — Одноглазый повелел брать меня живой. Я плохо видела главаря разбойников, но он не произвел на меня впечатление грязного монстра. Сморщенный, загорелый дочерна, высокий, в грязных желтых тряпках, с богато инкрустированными пистолями и сверкающим эфесом сабли. Саблю он наверняка отнял у какого-то аристократа. Нгао бранился тонким голосом и раздавал тумаки налево и направо, направляя своих нерадивых помощников в пекло боя. Не особо соображая, я подтянулась на канате, забросила тело на рею, легко пробежалась под улюлюканье хинцев к гнезду впередсмотрящего. Пиратам было на что посмотреть, камиз на мне разорвался почти пополам. Оборонявшихся оставалось меньше трети от первоначального числа. Они дрались стойко и слаженно, но враги взяли их в кольцо. Кроме того, люди Нгао стали заряжать ружья, у них в руках появились тяжелые топоры на длинных рукоятках. Одним взмахом такой секиры можно разрубить человека вместе с доспехом! Звонкие мечи верных сигхов не могли противостоять тупой ярости абордажных орудий… Не дожидаясь конца схватки, с обеих пиратских джонок сбросили мостки, по ним шустрые носильщики понесли добро моего убитого господина. Они вгрызались в трюм через носовые люки и тащили на себе тяжести, точно лесные муравьи. Я ощутила ярость, когда заметила среди желтых повязок врага бритые головы наших трюмных матросов. Эти подонки уже успели присягнуть новому капитану! Они выносили добро Буса, а стало быть — и мое добро. Во всяком случае, на сапфиры, аметисты и прочие камни я имела серьезные виды. Со всех сторон ко мне подбирались по веревочным лестницам, скалились, манили к себе. Я не стала их дожидаться, я готова была ринуться вниз и разбить голову о палубу. Но жизнь следовало продать дорого! Я пронеслась над головами дерущихся. В тот день я исполнила, пожалуй, самый сложный танец дэвадаси. Настоятельница Черной пагоды была бы мной довольна! Я спрыгнула на шаткие мостки, прямо перед отшатнувшимся матросом. Я узнала этого изменника — он был помощником при кухне, рабом из народа ория. Бус выучил его и выкупил у магараджи Ориссы, когда парня собирались скормить львам на охоте. — Так вот как ты платишь за добро. — Моя улыбка была подобна небесному серпу. Пока он смотрел на мою грудь, я ударила его кинжалом в живот. Он застонал и рухнул в воду с мостков, вместе с мешком, который тащил на плечах. Следом за ним, пригибаясь под тяжестью тюков, карабкались на высокий борт джонки наши бывшие весельные рабы. Первого я ударила с левой руки в щеку, мои глаза застилала ярость. Раб в ужасе качнулся назад, толкнул тех, кто полз за ним, еще кто-то не удержался и рухнул в темную щель. Пошла сильная качка, движение на мостках застопорилось, задние напирали, а передние страшились моих криков и маленького кинжала. Главарь пиратов что-то выкрикнул на своем мяукающем языке, видимо — потерял терпение и приказал прибить меня. Так я решила тогда, но ошиблась. Одноглазый Нгао сообразил, что шустрая девчонка с такой необычной внешностью принесет ему не только деньги, но и славу среди пиратов. Как мне позже растолковал Рахмани, среди «желтых повязок» считалось большой удачей держать в наложницах дочерей народа раджпура, особенно тех, кого считали колдуньями. Считалось даже, что ночь, проведенная с девушкой вроде меня, может принести удачу и неуязвимость в бою… Кто-то навалился сзади, ухватил меня поперек туловища, я скользнула вниз, разбойник не сумел удержать меня в объятиях. Я с размаху пришпилила его ступню кинжалом к палубе, а когда он с воплем нагнулся, я дважды, снизу, ударила его в грудь и в горло… И на этом мой бой закончился. Они упали мне на спину, гурьбой, с веревками, плотной дышащей массой, не позволяя разогнуться. Кто-то намотал на руку мои волосы, кто-то бил по затылку тяжелым, деревянным, вероятно — рукоятью топора… Последнее, что я запомнила, перед тем как провалиться в багровую шахту, — веселую улыбку Одноглазого Нгао. Его щербатая пасть очутилась совсем близко, а по кустистым бровям ползали мелкие серые вши… — Господин говорит, что ты красивая, — просипел кто-то над ухом. — Господин говорит, что отрежет тебе нос и уши. 7 След колдовства — Я чую волшебство, — встрепенулась Кеа. — Слабый, очень слабый след, госпожа. — Куда идти? — Госпожа, это не совсем то, что ты ищешь… — Что ты хочешь сказать? — Мне трудно подобрать слова… Ты ведь хочешь встретить могучих чародеев, а я нашла слабую девчонку. — Я хочу встретить тех, кто забрасывает подарки на сторону вечной Тьмы. Я хочу встретить тех, кто породил Камни пути. Тех, кто откроет нам Янтарный канал. Это ведь так просто, Кеа… — Я сожалею, Женщина-гроза, но это не просто. Здесь никто даже не прибегает к помощи Оберегающего в ночи. — Кеа, не смеши меня. Смотритель маяка оберегает путь каждого во мраке. Его любви и усердия хватит даже на бестолкового нюхача. Мы внезапно вышли на ярко освещенное место и оказались на узкой дорожке посреди прозрачных торговых ларей. Слева торговали винами и табаком, справа — цветами, а дальше — снова вином и пивом… Возле лавок покуривали плотные мужчины, удивительно похожие на стражника Владимира из таверны. Я невольно замедлила шаг. — Домина, неужели меня не обманывают глаза? — подал голос перевертыш. — Неужели ты видишь то же самое? — Да, Кой-Кой. Укуси меня скорпион, если в этой лавке не развешаны по стенам Камни пути. — Дайте и мне посмотреть, — всполошилась Кеа. — Да, не сомневайся, домина. Ими торгуют, как мясом или сапогами. Я чую запах бумажных денег. Большая часть Камней — живые, их трогали множество раз… Со мной что-то случилось. Будто сильный чародей ударил формулой Охотника. Я стояла, прилипнув носом к прозрачной стене лавки, и плакала. Да, я плакала, как девчонка, не могла сдержать слез. — Чем мы можем вам помочь? Оказалось, что эти двое, мальчик и девочка в одинаковых желтых куртках или сорочках, но без единой пуговицы или застежки, уже давно вышли наружу и терлись возле меня. — Мы открыты круглосуточно, заходите, пожалуйста… — У нас новые поступления! — Какая модель вас интересует? Я позволила завести себя внутрь. Камни пути лежали и стояли рядами в хрупких сервантах. У входа дремал величественный мужчина в квадратной безрукавке, с дубинкой, тоже очень похожий на стражника Владимира из таверны. Я стала догадываться, что на четвертой тверди к каждому столу на базаре приставлен свой стражник… — Кой-Кой, ты соображаешь, о чем они говорят? — Кажется, они пытаются продать тебе один из Камней. — Сколько живых Камней я могу купить на эти деньги? — Я выложила на прилавок груду скомканных бумажек. Лавочники опешили, но стали послушно считать. Зато почему-то всполошился стражник. Он поднялся, скрипя костями, и стал ходить вокруг меня, пытаясь заглянуть под плащ. То есть под Кой-Коя. То ли его увлекли мои клинки, то ли — моя, перехваченная ремнями, спина. — Телефон какой марки вам нравится? — Цена зависит от наличия дополнительных функций… — Какую сеть предпочитаете? Они бормотали невнятно, словно ведьмы народа банту. — Ваш паспорт, пожалуйста. — На кого будем оформлять? Они уставились на меня одинаковыми, прозрачно-преданными глазами. Так мы и глядели бы до утра друг на друга, но на помощь пришел незаменимый перевертыш: — Домина, они требуют с тебя документ. Паспорт — это вроде подорожной грамоты, какую выдают каждому купцу перед Янтарным каналом… Пассспорт! Ну конечно же, тысяча демонов! Как я могла забыть это противное шипящее слово, которым пугают детей на Зеленой улыбке. Это змеиное слово, несомненно, придумали бавары, норманы или римские прелаты, чтобы осложнить жизнь простым людям. Я вспомнила, с каким трудом Рахмани доставал мне нужную бумагу с хищными орлами и как нас нагло проверяли все кому не лень… На Зеленой улыбке обожают паспорта. Кажется, скоро там раздадут бумаги последним нищим. На Хибре пока обходятся подорожными и верительными грамотами шейхов, которые несложно купить. Только моя родина, Великая степь, свободна пока от мусора. Этот удар еще предстояло пережить. Наша мечта, наша любимая четвертая твердь, планета чести и любви, оказалась местом, где мерзкая бумажка заняла место человека! Что бы сказали Матери-волчицы… — Кой-Кой, скажи им, что у меня нет паспорта. — Я добавила к бумажным деньгам две золотые драхмы. Увидев золото, дверной страж чуть не подпрыгнул до потолка. Тут выяснилась удивительная вещь. Я, конечно, допускаю, что на Великой степи и даже на Хибре встречаются крестьяне, никогда не слыхавшие о перевертышах, но такой дикой реакции я не ожидала. — Чего уставился, мужлан? — вежливо спросил Кой-Кой. — Тебя разве не учили, что не пристало разглядывать замужнюю даму? У человека в квадратной безрукавке перекосило набок рот. Он выставил впереди себя дубинку, словно она могла защитить его, и стал отступать назад. Девочка в желтом что-то закричала, но не успела. Охранник ударился спиной о прозрачный сервант, набитый Камнями, и… Неустойчивое сооружение не выдержало его веса, покачнулось, внутри обвалились две полки, Камни посыпались мне под ноги, словно обычные булыжники. — Я поражаюсь, домина, до чего неудобной мебелью пользуются в здешних торговых рядах, — философски заметила Кеа, очень кстати высунув из корзины свой любопытный нос. В ответ на появление нюхача хором завопили оба торговца. Стражник вскочил с пола, поскользнулся и стал неловко отползать в угол, дергая себя за задний карман. — Кой-Кой, тебя они понимают лучше. Спроси, как я могу попасть на прием к властителю Мегафону? Кой-Кой внятно перевел. Желтые рубахи защебетали тревожно. Но, кажется, их больше занимал упавший охранник, они так и не заметили, что с ними говорит коричневый плащ. — Они говорят, что… туда можно позвонить. — Переведи — я не понимаю. Скажи им, я настаиваю, пусть укажут точный адрес резиденции владыки. Скажи, что мы проделали долгий путь. Кой-Кой затараторил на грубом языке руссов. Девочка вначале честно кивала, а затем ее глаза остекленели. Она увидела, что с ней разговаривает плащ, высунувший глаза и рот из-за моей спины. Тут эти два безумца заорали хором, охранник к ним присоединился. А девица что-то сделала под прилавком, и помещение наполнилось тоскливым воем. — Домина, кажется, нам снова придется бежать, — грустно предположил перевертыш. — Я опасаюсь, что этими звуками они призывают городскую стражу. Я схватила со стола русские деньги, затем подумала, сгребла в сумку сразу четыре Камня пути и швырнула им деньги назад. Мы снова бежали, запутывая следы. Дважды я кидала назад формулу развилки и формулу тупика. Без особых знаний ни один тупой стражник не способен пробраться через созданные мной препятствия. Наконец справа выросли пятиэтажные гебойды, роскошные, старинные особняки. Такими я когда-то восхищалась в Кенигсберге. — Женщина-гроза, мы постоянно удираем, — раскапризничалась Кеа. — У меня будет несварение желудка, и тогда натерпятся все. Послушай меня хотя бы раз, остановись и подумай. Почему мы еще не нашли ни одного местного правителя, зато все время бежим? Я потянула слабую нить волшебной силы и снова потеряла ее среди паутины твоих защитных заклинаний. Если мы не отыщем настоящую колдунью, нам никто не откроет канал. Мы останемся здесь очень надолго, если не сказать хуже… Нюхач, как всегда, оказалась права. Я разыскала в кустиках место почище, выкинула у Кеа из корзины огрызки, велела перевертышу сторожить, а сама уселась в позу лотоса. Следовало подумать, что же с нами происходит. Прошло не очень много времени, подкрался рассвет, зато я почти полностью освободилась от груды ненужных сомнений. Я догадалась, где мы сделали ошибку. Мы слишком уверовали в то, что нас ждут и нам рады. Нас не ждали, и никто не испытывал счастья от нашего появления. Я поделилась невеселыми мыслями со своими спутниками, и они согласились. Затем я еще ненадолго отрешилась, собравшись в позе «вкушающий вечности», а когда вернулась в реальность, мои мысли текли безмятежно и вольно, как прозрачные слезы с Соленых гор. — Послушайте, я только что оживила все четыре Камня пути. Вы слышали, как они поют на разные голоса, но ни один не открыл пути назад. Кеа, ты хоть где-то вдали почуяла канал? — На дне реки есть несколько плотно запертых, и один — совсем недалеко. Но твои Камни, домина, ничего не отпирают. — Как? Ни одного открытого? — опешил Кой-Кой. До него, кажется, только теперь стало доходить, куда мы вляпались. — Но… как они торгуют без каналов? Как они перебрасывают войска и посольства? — Очевидно, чтобы добиться успеха с этой стороны, нужны очень сильные заклинания. Возможно даже — запрещенные, известные только особой касте. В тот момент Кеа сама не подозревала, насколько близка оказалась к истине… — А если город осажден? Если правители призвали магов, и те временно завалили все каналы? — предположил Кой-Кой. — Ни малейших следов магии, — фыркнула нюхач. — Поскольку нам никто не рад, мы не будем искать аудиенции у правителя города, — подытожила я. — Пока не будем… Может случиться, что сатрап запретил тут всякое применение магии. Может статься, нас захотят бросить в темницу… Я тоже не подозревала, насколько была права. — Госпожа, я снова чую колдовство. Я нашла ее. Это очень молодая женщина, она пьяна, и она не знает о своей скрытой силе. — Возможно, это наш единственный шанс. — Я вскочила на ноги. — Говори, в какую сторону идти! — Но… госпожа, я слышу, что там много людей, и назревает серьезная ссора. — Серьезная ссора начнется, когда я там появлюсь! Очень скоро мы оказались в центре небольшой группы женщин. Они столпились между густыми зарослями и глухой кирпичной стеной. Мне эти женщины сразу не слишком понравились. Они одевались слишком ярко и открыто для ночного времени, но не мое дело указывать, кому что носить. Хуже другое. Они ругались, как мужчины, плевались, курили и пили спиртное прямо из горлышек бутылок. Возле женщин пыхтела и стучала безлошадная повозка, ее дверцы были открыты, но внутри сидел только один человек. Молодой мужчина в форме с ремнями, похожий на бобра. Такие же щеки, зубы и взгляд вечно озабоченного грызуна. На крыше вращалась синяя лампа, из повозки противно несло, примерно как от взвода немытых центавров, и плюс к тому — прогоревшей нефтью. — А это что у нас за явление народу? — тягуче произнес «бобер», увидев меня. Казалось, что каждый звук дается ему с большим трудом. — Совсем оборзели, уже беременные шляются, — добавил он, то ли насмехаясь, то ли печалясь. В тот момент я еще не научилась воспринимать язык «бобров» как особый язык, отличный от того, какому руссы учат детей. Это очень странный диалект, в котором порой присутствуют одни вопросы, заданные неизвестно кому, и почти всегда непонятно, к кому же именно обращаются в данный миг. Еще этот язык неприятен тем, что тебя могут с одинаковым выражением смертельно оскорбить или одарить донельзя тупой шуткой. Я забыла значение русского слова «беременная», но, взглянув на перевертыша, сразу поняла. Кой-Кой снова обернулся миловидной красавицей, однако, пытаясь спрятать нюхача под видом будущего ребенка, он явно перестарался. Я не успела ему сказать, что здесь никто не носит сари и не украшает лоб тилаком. Очень скоро выяснилось, что за пыхтящей повозкой находятся еще двое мужчин, тоже удивительно похожих на бобров. И женщин там, среди вытоптанных кустов, оказалось чуть больше, чем я предполагала вначале. Женщины стояли строем, понурив головы, точно провинившиеся рабыни. Зато мужчины, в крайне неудобной, до предела натянутой на широких задах форме, вели оживленную беседу. Девица в коротеньких штанах, едва прикрывавших срам, назвала их ментами. Я запомнила слово и быстро прошептала формулу отвода глаз. Теперь на меру песка нас могли видеть только те, к кому мы обращались. — Мент — это ведьмак или ведун? — проявил осведомленность в русских вопросах Кой-Кой. — Еще какой! — оживилась женщина в фальшивом меховом воротнике, вытирая с губ кровь. — Все они — нечистая сила, чтоб их черти поскорее прибрали! Второй мент грубым голосом покрикивал на молоденьких девушек, раздетых так, словно их тут же собирались выставить на торги. Он кричал, что они все должны быть счастливы знать его лично или что-то в этом роде. — Кеа, которая из них? — Женщина-гроза, я не чую волшебства, — подала голос Кеа. — Только одна из этих девочек, в синей юбке, та, что плачет, с разбитым лицом, имеет слабые способности. Если быть точной, от рождения ее способности к ворожбе были гораздо сильнее, но она их сознательно загубила. — Сознательно? — Я разглядывала маленькую рыжеволосую девочку в нелепой юбке, из глаз которой черными струями лилась краска, и не могла поверить. — Что ты такое бормочешь? Ты утверждаешь, что эта робкая девочка могла бы подчинять бесов, но сама отказалась от своего дара? — Не совсем так, — равнодушно пояснила нюхач. — Я чую, что в их семье дар передается по наследству через несколько поколений. Не так, как у вас, волчиц. У вас Матери по тайным признакам находят среди детишек новых Дочерей, а у них тут — все гораздо сложнее… Если мать или бабка ей не сказали, девочка не виновата. Я задумалась. Наследственной ведьмой, к счастью, оказалась довольно миловидная особа, хлюпающая носом, с размазанной по лицу краской. Ее рыже-каштановые волосы торчали дыбом, будто девушка совсем недавно разминулась с голодным пардусом. А ее левая щека выглядела так, словно красавицу терли лицом о гальку. — Пойдем, — сказала я ей. — Меня зовут Марта Ивачич, ты мне очень нужна. Извинись перед своими подругами и друзьями. Твои особые способности сильны именно в это время суток. Я прошу тебя — пойдем… — Куда пойдем? — срывающимся голоском передразнила она и дернула рукой. — Домина, ее приковали ручными кандалами к повозке, — хмыкнул Кой-Кой. Действительно, запястье избитой девочки и крюк на борту повозки связывала блестящая металлическая цепь. Я мысленно прикинула, сколько песчинок мне понадобится, чтобы растворить металл. Если три «бобра» кинутся одновременно, сил на формулу уже не останется. Значит, придется вначале покончить с «бобрами»… — Домина, эти люди вооружены очень опасным оружием. Каждый их мушкетон снаряжен тридцатью готовыми пороховыми зарядами, — пискнула Кеа. — Тот, который внутри повозки, — явно болен, его нервы сгнили. Тот, который тащит сюда еще одну женщину, — очень злой человек. Он пахнет обманом и никого не любит. Будь осторожна. Я бы посоветовала убить их сразу. — Так, я не понял, что за фишка? — голосом кастрата протянул второй «бобер». Я обернулась, но оказалось, что он обращался не ко мне. Меня он даже не успел заметить, поскольку глядел в другую сторону. Его товарищ, раздувая багровые щеки, вытащил в круг очень яркую блондинку в красном. Та хныкала и прикрывала ладонью разбитый рот. — Не, ты глянь, как эту дуру раскрасили! — Третий «бобер» говорил как бы со своим другом, но явно работал на публику. — Ты глянь, до чего людей жадность доводит, а? Покушина, ну что ты, как жидовка, за каждую копейку давишься? И долго так будет? Сегодня зуб выбили, а завтра харю стеклышком почикают, а?! И все потому, что не хочешь по-людски, по-человечески не хочешь, а? Вот как все, а, Покушина, как нормальные люди, честно работать нельзя? Он толкнул Покушину в сторону «нашей» девочки в синем, вынул еще одни ручные кандалы и, вращая ими в воздухе, продолжал гневную обвинительную речь. Девицы вцепились друг в друга и заревели хором, как коровы, беременные двойней. Мне в голову одновременно пришли четыре мысли. Такое со мной порой случается, особенно если перед этим удачно освободить мозг. Во-первых, я внезапно поняла, кто такие эти женщины и кто такие «бобры», которых называли ментами. Такие же наглые хранители ворот, как и в Бухруме. Они только делают вид, что следят за нравственностью, а следят они лишь за своим кошельком. Во-вторых, я заметила, что «бобер» номер три не просто держит Покушину за руку, а вывернул ей кисть и нарочно старается сделать ей больнее. В-третьих, этот «бобер» был самый толстый из троицы. Я представила, с каким удовольствием полакомились бы его окорочками охотники бадайя, наши добрые соседи с Леопардовой реки. Но дело не в бадайя. Мне стало его жалко. Даже чтобы вытащить женщину из кустов и удержать ее, несчастному обжоре пришлось напрячь все силы. Его зажиревшее сердце работало с перебоями, жить ему оставалось недолго. Если бы этого «стража закона» насильно призвал в войско любой из сатрапов, его на первом же привале закололи бы свои. Кому нужен лишний балласт? Однако четвертая мысль, забежавшая в мою голову, оказалась самой печальной. Я убедилось, что даже на четвертой тверди ничего не меняется. Сытые жирные мужчины, которым доверено соблюдать закон, обожают жить за счет женщин. — Не, ну вы совсем оборзели, — раздул щеки мент номер два. — Я вам что, не по-русски сказал — не хрен вам тут делать сегодня ночью! У губернатора гости, между прочим, — серьезные гости, будут строить у нас большой завод. Я же сказал — сидеть по домам, сегодня гости поедут смотреть мосты. — Как тебя зовут? — спросила я маленькую рыжую плаксу. — Ю… Юля… А что вам надо? — Она словно опомнилась и заговорила другим, визгливым и резким голосом. — Мне нужно найти того, кто в твоем роду умеет ворожить. — Я нарочно употребила древнее русское слово. — Твоя мать? Бабушка? Ее мать? Нам нужна помощь. На долю секунды в ее зареванном лице что-то дернулось, а затем она, площадно ругаясь, посоветовала мне убираться куда подальше. Ее подружки нестройно заржали. Я стерпела. Нюхач шепнула, что мы на верном пути. Девица что-то скрывает, хотя втайне обрадовалась нашему появлению. В дальнейшем мне не раз еще пришлось столкнуться с этим странным свойством жителей северной твердыни — они упорно говорят обратное тому, что им хочется сказать. Даже когда им ничто не угрожает. Все это время я старательно окружала себя формулой отвода глаз, чтобы раньше времени не затевать ссору со стражниками. Тогда я еще не подозревала, что это городская стража, которая, в свою очередь, делится на кучу разных служб. Я наивно полагала, что это обнаглевшие хранители одной из торговых дорог… Меня видела только девочка Юлия и две ее ближайшие соседки. Толстый «бобер» тем временем окончательно распоясался. Он стал отбирать у женщин деньги и приговаривал, что все виноваты и все сегодня будут наказаны. Я не слишком разбирала, что он там пыхтит, отрывочно мне переводил Кой-Кой. Гораздо хуже, что я не разбирала слов маленькой рыжей Юлии. — Кой-Кой, она слишком невнятно произносит слова, я не понимаю. — С позволения высокой домины, она постоянно жует какую-то сладкую гадость, похожую на смолу каучукового дерева, — вставила Кеа. — Так пусть выплюнет! — Я схватила трясущуюся шлюшку за волосы и за горло. — Зачем ты жуешь эту мерзость? — Освежает дыхание, неужели непонятно? — возмущенно пискнула она, но выплюнула белесый комок. Без этой пакости во рту понимать ее язык стало намного проще. — Скажи ей, Кой-Кой, что во рту у нее гниет в двух местах. Скажи ей, что будет гнить еще хуже, и примерно… спустя семь сезонов, она потеряет половину зубов, — Кеа довольно срыгнула, пока перевертыш переводил остолбеневшей девице все эти милые предсказания. Впрочем, нюхачи — не волшебники, они ничего не предсказывают, глядя в небо или в печень овцы. Нюхачи руководствуются только нюхом и опытом своих предков. — Скажи ей также, что в левом кармане у нее сладкие куски каучука для создания обманчивой свежести во рту, а в правом кармане — сладкие конфеты, от которых гниет ее рот… Не сводя огромных испуганных глаз с синеватого носа нюхача, девочка Юля вывернула правый карман. Кусочки сладостей в пестрых обертках покатились в грязь. — Домина, скажи ей, что не надо бояться этих людей. Она гораздо сильнее их и не нуждается в их покровительстве. Она очень боится, поскольку считает, что ничего не умеет делать. Она уверена, что погибнет, если покинет клан уличных жриц. Скажи ей, что великих успехов достигает тот, кто продает голову, а не задницу. Она плачет, поскольку считает свое одиночество трагедией. Скажи ей, что одиночество — это счастье для ищущего разума, ибо только в одиночестве можно достичь истинных вершин просветления… Пока Кой-Кой переводил, я обдумывала, не зря ли пообещала нюхачу помощь в поиске мужа. Пожалуй, такого советника и трибуна от себя не следовало отпускать! Девочка Юля перестала плакать. Она смотрела на нас со смесью надежды и ужаса. Даже ее соседка в красном перестала реветь, ее довольно тупая физиономия несколько оживилась. — Это чё, скрытая камера, что ли? — шмыгнув носом, спросила она. В этот момент Кой-Кой перевел очередной мудрый перл «бобра» номер три, и картина полностью разъяснилась. Эти две глупые девицы, «наша» Юля и слезливая Покушина, должны были отдавать часть своего ночного заработка этим стражникам. Накануне им запретили гулять под фонарями, поскольку городской сатрап ждал гостей. Однако девочки поперлись и оказались избиты стражниками из другого заведения. Сложно сказать, кто забрался на чужую территорию, однако на стороне враждебного клана оказались не только девицы, но и мужчины. «Бобер» номер три больше всего возмущался тем, что ему теперь придется ехать и с кем-то там «разбираться». Тут выяснилось, что в железной клетке, внутри повозки ментов, заперта еще одна девушка. Она внезапно проснулась, стала колотить в стенки ногами и поносить всех такими проклятиями, что я всерьез забеспокоилась — а ту ли мы ищем? — Нет, у нее просто грязный рот, — отрубила нюхач. Мне это стало надоедать. Похоже, девочку Юлю менты собирались куда-то увезти с собой. — Кой-Кой, освободи ее и отведи в сторону, — приказала я, сворачивая формулу. Кеа оказалась права — «бобер» номер два оказался самым злым и самым быстрым. Увидев нас, он не стал разбираться, он тут же забыл про воспитание девушек и схватился за свою многозарядную пушку. «Бобер» номер три выпустил кисть страдающей Покушиной и шумно испортил воздух. Пока номер второй поднимал и разворачивал в мою сторону жуткий черный ствол, я дважды ударила жирняка. Под грудную кость и в горло. Хотя ему хватило бы и одного удара. Кой-Кой никогда не признается, что у него с собой заговоренные клинки, но я его допрашивать не собиралась. Мне ли не знать, что прячут на локтях и коленях низкорослые перевертыши? Кой-Кой ударил по цепи дважды, сверкнули голубые письмена, и наша ведьмочка обрела свободу. Она икала от страха, зато ее соседка в красном быстро сообразила, что к чему. — Эй, а я? А меня? — завопила она, и добрая душа перевертыша не смогла отказать женщине. Он схватил их обеих и весьма ловко поволок в кусты, учитывая, что ему приходилось изображать беременную в сари и прятать нюхача. Прочие девицы попятились в стороны. Второй «бобер» наконец поднял ствол и что-то выкрикнул. Капли его слюны угодили мне в лицо, меня это взбесило. Марте Ивачич приходилось проводить ночи в тюрьме и даже в выгребной яме, но никогда мне не плевали в лицо холуи, нацепившие форменный кафтан! В ответ я плюнула ему в лицо отравленной иглой. К счастью, эту часть моего арсенала Леопардовая река пощадила. Заплаканные девушки застыли с открытыми ртами. — Что мне с ним сделать? — спросила я у жриц. — Прикончи его к черту! Раздавить этого гада! — Вампир проклятый, всю кровь высосал! — Что, сукин сын, не нравится? — Вот, гондон, будет знать! Да чтоб ты подавился моим полтинником! На, жри, я тебе еще в пасть запихаю! Пожалуй, это были самые лестные выражения, которыми награждали беспомощного «бобра» девушки. Пока туша с иглой в носу валилась на землю, я повернулась к их третьему приятелю, застрявшему в повозке. Они все чудовищно медленно двигались. Я подумала, что с такой стражей весь громадный город можно захватить силами одной алы центавров. Я подождала, пока номер первый вылезет и вытащит за собой свою громоздкую пушку. Кажется, «бобер» сам готов был рассмеяться от нелепости ситуации. Женщина терпеливо ждала, пока он ее скрутит или убьет! — Брось оружие на землю, — тихо сказала я. — Сам сядь лицом к своей повозке и положи руки на голову. Мне надо с тобой поговорить. В ответ он сделал мне весьма смелое предложение. Только благодаря переводу Кой-Коя я поняла, что стражник предложил мне принять в рот его вонючий хвост. Девочки почему-то захихикали. — Это он любит, говнюк! — с ненавистью прошептал кто-то. — Просто он иначе не умеет! — Осторожно, домина, — из кустов напомнила Кеа. Как мне следовало поступить? Я могла прикончить эту мокрицу сразу, но стоило ли сразу убивать единственного представителя власти, пусть и такой… мешок с дерьмом? Я повторила «бобру» свою просьбу. В этот момент его толстый товарищ стал выворачивать нам на ноги вчерашний ужин. Я воспользовалась кратким мигом, когда мой противник с брезгливостью переступил ногами. Я присела и дважды ударила его клинком в пах. Затем я отняла у него оружие, сняла с его пояса ручные кандалы и приковала его к двери повозки. Этот идиот был уверен, что истекает кровью. А девушки, которым он причинил столько зла, вдруг затихли и стали его жалеть. Они так и не поняли, что все трое их мучителей — живы и вполне здоровы. Когда я хочу — я никого не убиваю. Удары короткого кинжала, спрятанного в наручном браслете, могут принести мгновенное избавление, но могут выпускать кровь по капле… — Натворили вы делов… — Маленькая девушка с разноцветными волосами начала вскрикивать все громче. — И чего теперь? Теперь-то куда? Нас теперь замордуют. — Дура, все из-за тебя, — сплюнула та, что с разбитой губой, и замахнулась на разноцветную. — Ты придумала срубить на стороне! — Теперь нас всех вообще, на фиг, пересажают, — сказала девица в коротких штанах. — Катька, заткнись уже! — пробасила высокая, с черными ногтями. — Что теперь с нами бу-удет? — завыла четвертая, запертая в клетке. — Ты что ж наделала, мать твою за ногу? Нас же теперь на ремни порежу-ут… Я не вполне понимала их путаную речь, но Кой-Кой мне услужливо перевел. — Совсем недавно вы плакали и страдали, — напомнила я. — Мы избавили вас от домогательств этих грязных фавнов. Чем вы опять недовольны? Они завопили и защебетали еще пуще прежнего. Следует отметить, что женщины подобного типа одинаковы на всех твердях. Торговки, жалкие уличные девки, бестолковые неучи, младшие, никому не нужные дочки, суеверные крестьянки, не видевшие ничего, кроме своих коров и своего пропахшего ложью прихода. Этой ночью я убедилась, что и мудрейшая из твердей не свободна от этой заразы. Все они одинаковы. Бессмысленные создания Всевышнего, ради которых мужчины ломают друг другу челюсти. Неважно, чем эти гусыни заняты в убогой скорлупе своего дня — честно плетут ковры, честно продают творог, услаждают воров или сами охотятся за чужими кошельками. Ненавижу любые стаи. А стада тупых гусынь — особенно. Мне вдруг захотелось всем им свернуть шею. Я смотрела, как они разбегаются, неловко взмахивая ногами в неудобных туфлях. Они убегали, чтобы завтра найти себе новых кровососов. — Ты можешь отвести нас к той, кто владеет отпирающими заклинаниями? — Я повернулась к девочке Юле. — Как же это перевести?.. К той, кто умеет держать открытые жилы? Кто владеет входами в Плоские миры? Ты понимаешь? Это кто-то из твоей семьи… — Нет у меня никого, — уперлась девица. — Домина, мне приходится ее держать, — пожаловался Кой-Кой. — Почему ты хочешь убежать от нас? — спросила я. — Эти люди обижали тебя, а мы пытаемся помочь. — Вы не можете ничем помочь. Вы сделали еще хуже… — Она наконец прекратила хныкать и заговорила как разумный человек. — Теперь мне вообще каюк. Откуда ты взялась, такая ловкая? Что вам, подраться не с кем?! — Ты можешь отвести нас к тем, кто владеет магией? — не отступала я. — К тем, кто умеет отпирать Янтарные каналы? К тем, кто знает, где щели между мирами? У тебя есть бабушка или другая старая родственница? Юля заколебалась, но тут, как назло, захрипел один из ее поверженных мучителей. Девочка моментально закрылась, словно захлопнулась скорлупа. — Теперь мне крышка, — повторила она. — Теперь меня искалечат или упрячут надолго. — Домина, теперь я вижу, что она гораздо сильнее, чем я предполагала вначале. Она замерзла и протрезвела, — обнадежила Кеа. — Я думаю, тебе надо поискать способ ее уговорить. Я посоветовалась с перевертышем. Он не сразу одобрил мое решение. Перевертыши мне всегда нравились тем, что не оставляют за спиной врагов. — Я уничтожу всех, кто доставлял тебе боль, — сказала я девочке Юле. — Я дам тебе денег, чтобы ты никогда не стояла под столбом. Скажи мне… люди, которых ты опасаешься, они все живут в этом городе? Девочка молча покивала. — Слава Всевышнему, хоть не придется трястись за сотни гязов… — пробормотала Кеа. — Я уничтожу их всех, — пообещала я Юле. — Тебе будет некого бояться. Кроме меня. 8 Доктор Ромашка — Мы просим лекаря Анатолия Ромашку принять нас. — Рахмани в третий раз повторил свои слова в дверную щель. Ему уже начали надоедать бега в потемках. Вначале они битый час пробивались на слишком широком баркасе по узкой реке, забитой крохотными прогулочными лодчонками. Затем, когда напуганный до полусмерти лодочник упал на колени и стал умолять отпустить его живым, Саади пришлось перехватить управление. Два Мизинца предложил простой и изящный выход — затопить все лодки, которые торчат впереди и мешают плыть. Получив добро, он с присущей ему энергией взялся за дело и быстро наделал дырок в днищах. Зато уже под следующим мостом корабельщикам любезно посоветовали швартоваться, поскольку «Сообразительный» добрался до владений великого Эрисмана. Добрые прохожие добровольно предложили приглядеть за катером, пока команда решает вопросы на берегу. Кстати, бравый капитан сбежал, стоило «эсминцу» удариться бортом о гранитный парапет. Центавру становилось все хуже. То ли раны, полученные два дня назад, от дурной воды загноились, то ли подступила иная хворь. Поликрит дрожал под попоной, с него катились капли пота, крупные, как горошины, а к раненому боку невозможно было прикоснуться. — Идите впереди… Я понесу твоего друга, — с натугой прохрипел он. — Я обещал Женщине-грозе убить последышей… Рахмани нашел табличку «Хирургия», после того как рысью пробежал два круга между затихших корпусов, распугивая одичавших собак и нищих, а теперь с ним почему-то никто не хотел разговаривать. То, что это вход в приемную великого лекаря, Ловец не сомневался. Сквозь щель в высокой резной двери он видел угол роскошной залы, с потолочной лепниной, зеркалами и дубовыми перилами над парадной лестницей. Из щели неприятно пахло, но из какого госпиталя веет сказочной амброзией? Здесь висела табличка со сложной формулой восхваления, а еще имелась волшебная горошина, нажимать на которую Вору из Брезе очень понравилось. При каждом нажатии на горошину где-то внутри раздавалась красивая мелодия и долго не затухала. Все, как описала раздетая девушка на мосту. — Мы просим лекаря Ромашку принять нас, — в четвертый раз повторил озябший Ловец. — Да кто он такой, ваш Ромашка? — раздраженно ответил старческий голос за дверью. — Чего долбитесь? Через приемный покой надо идти, а не тут долбиться! — Что именно она сказала, друг мой? — растерялся Саади. — Что надо долбить? — Сейчас я растопчу эту дверь вместе со старой ключницей, — мрачно посулил Поликрит. — На четвертой тверди трудно жить, дом Саади, — философски заметил Вор из Брезе. — Мы не знаем волшебную формулу Ключа, которой, несомненно, вооружены граждане Питера, и потому не можем попасть к знахарю. Сдается мне, чужестранец может и околеть под окнами приюта, дом Саади… Рахмани уже хотел выступить в защиту великой старшей сестры, как вдруг двери распахнулись. В столбе божественного света стояли две белые ангельские фигуры. — Кто тут искал Толика? — спросила звонким голоском хрупкая фигурка слева. — Только человек поспать улегся, сутки почти отпахал, так нет же, неймется вам, — укоризненно пробасил бородатый ангел справа. Этот ангел был раза в два шире Рахмани, его волосатые руки до локтей торчали из рукавов халата. — Ну, чего встали? Кто Ромашку искал? Пока что они не видели укрывшегося в тени центавра с его ношей. — Мы прибыли издалека. В моем друге поселился уршад, — заученно произнес Саади, уже не надеясь на адекватную реакцию. — А чужой в нем не поселился? — язвительно спросила тоненькая девушка с челкой. — У вас руки и грудь в крови. Чья кровь?! Дежурный хирург Анатолий Ромашка чем-то походил на ваганта. Рахмани встречал таких задумчивых людей на Зеленой улыбке. Особенно много их бродило по Южной Галлии, Провансу и латинским селениям. С подобной братией Ловец всегда легко находил общий язык. Они не поддавались на подлости, недолюбливали папских ищеек, а при случае легко выбалтывали тайны. Жандармов и стражников они также недолюбливали. — Мы виноваты в том, что ворвались во дворец слишком поздно… — завел смиренную речь Ловец. — Нет, вы ворвались слишком рано, — усмехнулся врач и потушил папиросу в консервной банке. — И чего бы вам не подраться двумя часами позже? Занималась бы вами дневная смена… Саади видел лекаря в профиль: тот мыл руки, наклонясь над раковиной. В соседнем помещении кто-то глухо ругался и стонал. Под потолком в белой трубке с гудением метался свет. — Нам необходимо попасть на прием к величайшему знахарю Эрисману… — Сожалею, но он умер много лет назад. Рахмани остолбенел. Хотя чего-то подобного следовало ожидать. Кусок восхитительной лепнины, которую он наблюдал с улицы, оказался действительно всего лишь обломком. Коридоры внутри плохо освещались, мозаичные полы потрескались, с обшарпанных стен полосами отваливалась краска. Здесь все дышало стариной — и решетки лестничных пролетов, и дубовые перила, и бронзовые ручки дверей, — но стариной запущенной, неухоженной… — Откуда вы такие? Акцент интересный. Прибалты? Рахмани беспомощно поглядел на водомера. Вор из Брезе скорчил умную рожу и знаками посоветовал соглашаться. — Да, мы… при-балты. Там, у нас… с нами… — Так я и думал. Вы извините… Только что двоих недотеп заштопал. — В дверную щель было видно, как Ромашка принял у кого-то полотенце. — Сил нет, нажрутся и выясняют, у кого толще… На таких дураков даже палату жалко, кладем в коридоре. Пусть померзнут, протрезвеют… — Ваше имя указала нам ваша сестра, — на всякий случай пояснил Ловец. — Мы встретили ее на мосту в повозке с бе-ло-ру-са-ми. — Ах, вот оно что, Аннушка, — потеплел хирург. — Да у нее сейчас самый чес, белые ночи. Все это время Анатолий Ромашка говорил, наклонившись над раковиной. Он сдернул резиновые перчатки и надраивал руки, общаясь с Рахмани через полуоткрытую дверь. Наконец, он вытерся, шагнул в коридор, и его, без того длинная, физиономия вытянулась еще больше. — От эта номер… Погодите-ка… — Он дважды бегом обежал путешественников и даже лязгнул зубами, точно пес, почуявший добычу. — Ребята, вы откуда такие? Да, сестра, говорите, вас послала? Ха-ха, молодчина! Что-то я не пойму, в какую игру играем? Вы в Выборге, в последнем турнире участвовали, нет? За кого выступали? Конечно же, не были, я бы вас непременно запомнил. Аркадий… Аркадий, слышишь меня?! — Ну? — лениво отозвался тот самый, широкий бородатый лекарь, который впустил Рахмани внутрь. Сейчас он что-то писал за дверью комнаты, на которой было написано: «Бокс номер 2». — Аркаша, ты себе не представляешь… Ты хоть раз таких геймеров видел? Форма совершенно необычная. Поножи, брамица, налокотники оригинальной конструкции, с шипами, и скрытые доспехи. Вау, а кольчуга-то… Я такой вязки ни разу не встречал. Кто такие вяжет? — Анатолий Николаевич, у них — раненый, — терпеливо напомнила тоненькая сестра. На ее нагрудном кармашке Саади прочел имя — Елена. — Что у вас с лицом? — задал последний вопрос Ромашка. — Сыпь? Раздражение? Покажите. — Нет, со мной все хорошо. — Саади отступил, придерживая платок. — Это… это в моей семье такой обычай. До сей поры Снорри, повинуясь отчаянной отмашке Ловца, оставался с центавром за дверью. Теперь пришла пора показаться в свете. Несмотря на элегантные кожаные штаны с завязками у колен и брезентовую куртку со значками стройотряда, водомер мало походил на бодрого студенческого комиссара. Скорее, на исхудавшего пропойцу, отягощенного множеством попутных заболеваний. Но окончательно испортил ситуацию лабрадор доктора Аркадия, до того мирно ожидавший конца смены хозяина на коврике и надежно привязанный цепью к старинному ростомеру. Это был серьезный, дисциплинированный пес, вывести его из равновесия могло лишь появление абсолютно незнакомого и крайне опасного хищника. Ему сразу не понравилось, как пахнет новый человек, но следом за человеком в дом ворвался тот самый хищник… Хорошо, что Саади успел перехватить падающее тело друга. Собака повалила ростомер и с места в карьер кинулась на Снорри. Вор из Брезе, с детства не слишком большой любитель собак, недолго выбирал линию поведения. Поскольку дом Саади приказал пока никого не убивать, водомер предпочел прилипнуть к потолку. — Боже… — Вторая сестра с именем Настя начала стремительно белеть. Дрожащим пальцем она указывала вверх, но говорить не могла. Одни длинные руки Снорри спрятал на животе, другие растопырил между деталей гипсовых фигур. Черные бусинки его глаз беспомощно вращались в глазницах. Уши шевелились. Из ноздреватой серой кожи на лице снова полезла шерсть. Весь вид выражал смирение и крайнюю неловкость. Штаны Рахмани не выдержали растяжки и с треском порвались. — Что за черт… — прошептал доктор Ромашка. Лабрадор надрывался, таская за собой ростомер. Вбежавший Аркадий застыл, растопырив руки. Рахмани мысленно взмолился, чтобы центавру не ударила в голову идея прийти на помощь. Обе девушки были в шаге от коллективного визга. Где-то далеко кто-то колотил по железу и кричал, что будет жаловаться, что это не институт, а психбольница. — Мой друг погибает, — сухо напомнил Саади, когда собака ненадолго затихла, буквально захлебнувшись слюной. — Мы прибыли через Янтарный канал с иной тверди. Если вы не уберете пса, я сожгу его… — и показал им огонь. Он ожидал очередного приступа паники и спрашивал уже себя, к кому же идти дальше, если повсюду они вызывают такой ужас, но эти люди оказались крепче. Аркадий схватился за цепь и уволок беснующегося пса в подвал. Снорри немедленно спустился, сестры тихо ойкнули и спрятались за спину хирурга. — Как вы это делаете? — неестественным голосом спросил Анатолий. Ивачич на руках у Саади застонал. Ловцу казалось, что его друг раскалился до состояния расплавленного металла. Его измученное сердце билось неровно и часто, как у загнанной антилопы. — Снорри, дай им себя потрогать, — предложил Ловец. — Это не цирковой трюк и не колдовство. Водомеры Большой Суматры умеют применять колдовство, но принимать облик двуногого человека их заставили века преследований. — Нас осталось не так много, — подтвердил Два Мизинца. — Когда я вспоминаю свое детство, я помню одно — моя мать меня все время прячет. Он вытянул руку и ногу, демонстрируя, как плавно исчезают под кожей маслянистые волоски и страшные пилы. — На каком языке он говорит? — опомнился Анатолий. — На ютландском. Мой приятель долгое время прожил в городе Брезе. На вашей тверди есть город Брезе? — Может, и есть… — В глазах Ромашки сверкнул интерес. — А что, обязательно должен быть такой город? — Тверди во многом повторяют друг друга… Потрогайте же его, — почти приказал Рахмани. — Или мне солгали, и здесь не приемная лекаря?! Почему-то последний укор произвел на команду доктора Ромашки самое серьезное впечатление. Пока хирурги и сестры спорили, не снимают ли их скрытой камерой, Рахмани старался не смотреть на воспаленный лоб и порванное ухо своего друга. — Это фантастика. — Аркадий робко, а затем все смелее, ощупал водомера и принялся с бешеной силой дергать себя за бороду. Девушки так и не отважились прикоснуться, но, по крайней мере, не дрожали больше от страха. — Это фантастика. Вы на самом деле с другой планеты? Какая чушь… И главное, говорят на исковерканном русском. Но… вы не похожи на космонавтов. Вы понимаете, о чем я? Толик, они выглядят так, словно вывалились из двенадцатого века. Ну скажи же что-нибудь, ты ведь знаток всей этой деревянной кутерьмы. — Эти люди — не космонавты и не толкинисты, — решительно отрубил Толик, щупая скрытые лезвия на голени Снорри. — Не знаю, откуда они свалились, но… я им верю. Невозможно так подделать организм. Однако… займемся делом. На вас кровь, но вы не ранены, — вспомнил о своей профессии Анатолий. — Это кровь нашего товарища. Он… он ждет на улице. Ромашка твердо посмотрел Саади в глаза: — Ваш товарищ, который на улице… он тоже не человек? — В языке руссов слово «человек» перегружено лишним смыслом, — обтекаемо заметил Ловец. — Да, с точки зрения ваших книжников, он не человек. Но уверяю вас, он разумнее многих двуногих. Это достойнейший воин и честный сын своего народа. — Не сомневаюсь… — Анатолий выдохнул так, словно меру песка сдерживал дыхание. — Позвольте… это все слишком… — Слишком внезапно, — подсказал бородатый Аркадий, приваливая креслом дверь в подвал. — Вы уверены, что ваш товарищ на улице меньше нуждается в помощи? — Уверены, он крепкий. Поторопитесь, прошу вас. Если вас беспокоит оплата… — Меня беспокоит, что у него началось заражение крови, — огрызнулся хирург. Теперь они молча уставились на Зорана. Но глядели уже не как на дивное диво, а как на пациента. — А почему у него не закрыто лицо? — Он… он из балканских склавенов. Они не закрывают лиц. — Ага, понятно… — неопределенно протянул Аркадий. — Настенька, каталку. — Старший хирург откашлялся и заговорил вполне естественным голосом. В следующую минуту он кардинальным образом изменился. Следуя за ним в фарватере, как торговые баржи за ледоколом, подтянулись остальные медики. — Ребята, всю кровь нулевой группы — в операционную. Аркаша, позвони наверх. Зорана уложили на кровать с колесиками и покатили по коридору. — Я пойду с ним, — взвился Рахмани, как только Зорана попытались от него оторвать. — Хорошо, хорошо, не возражаю… — рассеянно проворчал Ромашка, светя Ивачичу в глаза фонариком. — Он диабетом не страдает? Такое впечатление, что парень давно без сахара. Настенька, давайте во второй блок. Но учтите… — Ромашка повернулся к Ловцу. — Если не по нашей части, мы держать не сможем… — У него внутри — уршад. Мне говорили, что ваши лекари способны заглянуть человеку внутрь, не разрезая его ножом, — на бегу соврал Рахмани. — Именно этим мы сейчас и займемся, — невозмутимо ответил хирург. — Аркаша, давай перевернем… Ах, черт, он же у вас завшивел! Леночка, тащи сюда все антисептики, всю дезинфекцию, что найдешь. — Поняла! — упорхнула Леночка. Зоран Ивачич спал неровным, болезненным сном на железном столе. Когда над распростертым другом вспыхнули огненные болотные глаза, Рахмани попятился, столь жутко выглядела серая, раздувшаяся кожа Зорана. Помощницы лекаря принялись неловко раздевать героя. Первым желанием Саади было остановить это неслыханное оскорбление, но под выразительным взглядом Ромашки он смирился. Очевидно, знахари северной твердыни позволяют посторонним незамужним женщинам касаться чужих мужей. — Мы возьмем все анализы, какие сможем. Под вашу ответственность… — Ромашка горько вздохнул. — Если придется, взломаем рентгеновский кабинет. Однако до девяти утра лаборатория закрыта, так что… никаких результатов, понимаете? Я ничего не могу сказать. Все, что я могу сделать, — сбить ему температуру и поставить капельницу с… полезным раствором. Кажется, у него сильное обезвоживание. — Нет, ему не нужен полезный раствор, — как можно более мягко возразил Ловец. — Если вы не можете найти уршадов, спрятавшихся в нем, признайтесь честно. Мы заберем его и уйдем. — И куда… куда вы его понесете? — Никуда. Мы его разрежем, вытащим последышей и сожжем. — О боже! — схватилась за рот тоненькая Лена. Но Ромашка отреагировал спокойнее: — А что будет, если?.. — Если последыши родятся, они растворят его тело и сбегут. В следующих трех поколениях они убьют всех в этом городе. И погибнут сами. Так происходит всегда. — Но… если они погибнут, откуда же возьмутся новые? — Этого никто не знает. Новые не живут сами по себе. Они проявляются сразу или в скотине, или в человеке. После этих слов стало слышно, как далеко в подвале скулит запертый пес Аркадия. — Вы знали это и принесли эту гадость к нам на Землю? — отважилась Настя. — Мы не позволим уршаду родиться, — заверил Ловец. — Послушайте… меня воспитали Слепые старцы. Вероятно, это самые мудрые люди на Хибре. Слепые старцы прочли на серой паутине, что знахари четвертой тверди избавят наш мир от убийц-уршадов. — А здесь, стало быть, четвертая твердь? — притопнул ногой Аркадий. — Вот так номер. А три другие, это что — Венера, Марс и?.. — Вы поймите, мы — дежурная бригада… — Анатолий нервно взъерошил волосы. — Мы даже анализ крови толком взять не можем… Настя, давай-ка начнем с ванны, так работать невозможно. — Уже готовлю! — Молодец. Аркадий, посадим его. Голову держите. Вы нам можете немного помочь? — Взмокший хирург повернулся к Ловцу. — Кстати, меня зовут Толик. — Рахмани. — Саади с чувством пожал протянутую руку. Зорана избавили от одежды, окунули в воду, оттерли грязь. Показались гниющие царапины. Следы дубинок и кнутов. Рахмани сидел как на иголках, каждую песчинку ожидая, что сахарные личинки проснутся в теле друга. Но, убаюканный грязным воздухом или по какой-то иной причине, уршад спал. — Я ничего не понимаю, — заявил Ромашка, выдернув из ушей черные трубочки. — По всем признакам, этот человек в коме. Склеры… кожные покровы… состояние слизистой… Саади молился, прикрыв глаза. Под потолком медленно вращались лопасти, как у ветряной мельницы. Стеклянные шкафы со снадобьями позвякивали по углам. Нервно сопел водомер. — Тоны сердца… нитевидный пульс… мышечный тонус… Лена, кати сюда ЭКГ… Аркаша, мы можем сейчас выдернуть узиста?.. Печень увеличена… интоксикация… однако желудок пустой… Обезвоживание… зрачки не реагируют… Настенька, приготовь противошоковое… Откуда-то сверху прибежала заспанная женщина в белом комбинезоне и круглых стеклах на глазах. Стекла обрамляли золотые дужки. Сначала женщина принялась ругаться на коллег, но очень скоро любопытство в ней возобладало. — Смотри, дом Саади, это серое стекло! — возбужденно выдохнул водомер, когда под руками у грозной колдуньи засверкал голубой глаз страшного зверя. — Смотри, дом Саади, живое серое стекло! Почти такое же, как ты находил во льдах! Женщина намазала голый живот Ивачича какой-то клейкой дрянью и принялась тыкать его розовым валиком. Хирурги послушно замерли рядом. Неожиданно Зоран застонал. Лекари яростно заспорили, указывая друг другу в голубой глаз. Там клубилось и мохнатилось нечто, похожее на грозовые облака. — Сдается мне, дом Саади, что пора нам его выручать. — Два Мизинца готов был удариться в панику. — Нет. Я верю этому… Толику. — Рахмани подумал, что потерять веру в лекаря Ромашку означает потерять веру навсегда. В таком случае следует самому зарезать Ивачича. — Вы с ума сошли! — громко произнесла строгая ведьма, поблескивая стеклами. Светящийся глаз на ее гудящей машине погас. — Тем не менее, — ровно ответил ей Ромашка. — Но не закись азота… — обрывочно сопротивлялась женщина. — Трахеостома… попрошу Лизавету… — отбивался Ромашка. — Как вам угодно, — фыркнула женщина. — Я в этом безобразии принимать участия не желаю! — Вы были правы, — Ромашка подошел к Ловцу, — там действительно что-то есть. Что-то похожее на личинок с раздвоенными хвостами. — Это они… Сколько их? — Мы видели двух. Но… вы поймите, мы встречаем такое впервые. Где они еще могут прятаться, кроме брюшной полости?.. Э-э-э, кроме живота? — Где угодно. В ноге, в голове. Уршад выпускает яд, убивающий боль. — Черт побери… — Аркадий чуть не оторвал себе бороду. — Толик, что делать? Опять узи? Или просветим его на рентгене? — Да фиг с ним, ломай замок. Под мою ответственность! Леночка, сбегай к соседям, спроси анестезиолога. Может, Лизавета нам не откажет?.. — Поняла. Я — мигом! — Маленькая сестра упорхнула. В рентгеновском кабинете явно происходило что-то страшное, потому что у Рахмани периодически кололо в спине, в затылке, а пальцы вздрагивали. Наконец оттуда выбежал взъерошенный лекарь. — Ты чуешь, дом Саади? — задрожал водомер. — Это черная магия, будь я проклят! — Оперировать в таком состоянии опасно, — заявил Ромашка. — Но если не оперировать, он погибнет. Я верно понимаю? Мы нашли еще одного… этого, уршада. В бедре. Это немыслимо, таких тварей на нашей планете нет. Он проделал ход из брюшной полости, чудом не зацепив печень и кишечник… Если вы не возражаете, мы начнем прямо сейчас. Аркадий будет мне ассистировать. К счастью, Елизавета согласилась помочь, она прекрасный анестезиолог. Шансов очень мало, скажу вам честно… — Чего мало? — не понял Снорри. — Я не верю, что мы его спасем, — признался Ромашка. — Выбирать вам. Но если не предпринять попытку сейчас… короче, эта штука в нем движется… — Зато я верю. — Рахмани стукнул ладонью по подлокотнику кресла. — Но вы забыли о последышах… — Аркадий не забудет. Смотрите… — Толик показал высокий прозрачный сосуд с плотно притертой резиновой крышкой. — Это стекло разбить невозможно. Аркадий пересадит личинок туда, а после мы вместе подумаем, что с ними делать. Рахмани с сомнением покачал головой: — Толик, уршадов невозможно изучать. Все, кто пытался изучать их, погибли. Я должен находиться рядом, я сам их уничтожу… — А вот это невозможно, — выпятил узкую грудь Ромашка. — Извините, но от вас разит, будто вы из канавы вылезли. В операционную я вас не пущу! Кроме того… Я ведь еще должен заняться вашим раненым товарищем, который лучше, чем человек? 9 Некрасивая смерть — Сегодня твое личико похоже на спелый финик, я могу выгодно продать тебя в Шанхае. Но завтра за сморщенный плод не дадут и медного алтуна, — рассудил Нгао, и я не могла не согласиться с ходом его мыслей. — Если ты не будешь покорна, я лишу тебя красоты уже сегодня. Тебе отрежут волосы и уши и сделают надрезы на твоем бархатном личике. Ты станешь уродлива, как злой горный демон, но это не помешает всей моей команде пользоваться твоим телом. Выбирай быстро, как себя вести! И помни, что ты лишила жизни нескольких членов моей команды. Поэтому я не могу выбросить тебя в море, ты в любом случае отработаешь их смерть… — Твои мерзавцы не стоили и одной моей руки, — сплюнула я. — Это сброд, шелудивые псы, а не моряки. Толмач закашлялся, но перевел. — Возможно, ты права, — неожиданно легко согласился Нгао. — Они были никудышные бойцы, раз погибли от руки девчонки. Но твоя цена от этого только возрастет. Они продолжали болтать, а я провалилась в сумрачный колодец. Голову разрывала боль, плечи и лодыжки затекли. Меня положили навзничь и привязали к громоздким сундукам, на отсыревшем полу какой-то каморки. Недалеко валялся порванный мешок с моими пожитками и мешки с платьем и награбленным добром моего бывшего хозяина Буса. Каюта была незнакомой, потолок низко нависал над головой, и пахло противно, без малейших примесей благовоний. Воняло шишей и дешевым табаком. Судя по легкой продольной качке, пиратский корабль шел полным ходом. На коврике, под масляным светильником, сидел Одноглазый Нгао и курил шишу. Рядом подобострастно склонились двое — плечистый хинец из экипажа разбойников и один из наших бывших матросов. Это был незаметный тихий человек из народа айнов, один из опытных рулевых. Он легко объяснялся со мной на языке бога Сурьи и вторил мяуканью пиратов. Я сразу догадалась, что именно он предал нас врагу. Атаман повелительно мяукнул. Вблизи он походил на высохшую древесную жабу. Левую руку он всегда держал на рукояти кривой сабли. — Твой новый хозяин, владетель трех морей, командор трех флотилий, смелый Нгао, желает тебе добра, — перевел наш бывший рулевой. — Меня же зовут Хео, я могу сделать так, что остаток твоих дней превратится в ад… — Ты трусливый предатель, тебя ждет собачья смерть. — Я плюнула в его сторону, но плевок не долетел. Хинцы загоготали. Одноглазый приказал крепышу, тот поставил передо мной на пол миску с жареной свининой. Мясо было дурно приготовлено, испорчено уксусом и пережарено, но… мой рот тут же наполнился слюной. Я уже позабыла, когда в последний раз ела мясо. С джайнами и все три года в храме Сурьи приходилось питаться овощами и орехами. — Кушай, — перевел слова атамана изменник. — Будешь хорошо кушать — будешь красивой, будет сытая красивая жизнь. Будешь упрямой — пойдешь жить туда… Молчаливый слуга Нгао приподнял крышку люка в полу и посветил вниз. Со своего места я различила в глубине изможденных, избитых людей, прикованных цепями к поперечным балкам. Среди них десятками копошились крысы. Мне хотелось умереть, но я перевернулась и опустила лицо в миску со свиными потрохами. Силы мне тоже были нужны. Я помню качавшийся фонарь, темноту и снова — фонарь. Кажется, я просила пить, и меня кто-то поил тухлой водой. Так продолжалось долго. Веревки, которыми они меня скрутили, подсыхали и все сильнее врезались в кожу. Какое-то время спустя я перестала слышать, о чем говорят негодяи, мой мозг заняла одна лишь боль. Последующие часы я слушала мяуканье команд, слаженные выкрики матросов, поднимавших паруса, и стоны раненых пленных в нижнем трюме. Я сделала невозможное, раскачивая мокрые колючие узлы, сорвала кожу на запястьях и сломала ногти. Когда мне удалось освободить левую кисть, заскрипел засов и показалась довольная харя нашего бывшего рулевого. Я едва не заплакала от досады. — Ты угадала, — тут же злорадно захихикал Хео. — Если я прихвачу хотя бы один камешек из этих сундуков, меня скормят рыбам. Но мне позволено взять часть добычи женским телом, хе-хе-хе… Тем более — для тебя ведь это не горе, а любимая работа, так? Одноглазого мужская сила почти покинула, ему не жаль поделиться со старым другом, хе-хе… Хео стал разматывать пояс и все похвалялся. Он поведал, как в прошлом году ловко нанялся лоцманом на морской караван орисского махараджи и как привел их к засаде у берегов острова Ланка, именуемого еще островом Пляшущих вулканов. Когда мерзавец скинул рубаху и штаны, я жалобным голоском попросила воды и масла. Я сказала, что не смогу ублажить его, как царя, если он не разрежет на мне веревки. Предатель расхохотался и заявил, что ему вполне достаточно отвязать мне одну ногу. Однако воды он мне не пожалел. Когда он отвернулся развязать бурдюк, я изогнулась улиткой и вытащила иглу из своего ножного браслета. Это было единственное оружие, которое разрешала носить девушкам настоятельница храма Сурьи. Я позволила напоить себя водой и позволила нетерпеливому гаду вставить в меня торчащий хвост. Хео навалился, смердя, как дохлая черепаха, и заурчал от радости, когда я обвила его ногами и руками. Вскоре он спохватился, что руки пленницы должны быть связаны, но я уже не выпустила его. Я зажала его хвост так, что у него кровь хлынула в глазные яблоки. Я вонзила ему иглу между третьим и четвертым позвонками. Пока я одевалась и искала среди мешков с награбленным свои пожитки, хвост мертвеца торчал как мачта. Мне это показалось смешным — дохлый Хео с торчащим хвостом! Сердце мое колотилось, как у пойманной в силок косули, когда я потянулась к дверному засову. В руках, прижав лезвия к предплечьям, я держала два ножа, которые опрометчиво снял с себя сладострастный рулевой. Звуки нашей недолгой борьбы наверняка заглушил шум воды и скрип снастей, но я все равно боялась. Тогда я еще не умела отнимать жизнь бесшумно. За дверью, в полутемном коридоре, курил на чурбане седой пират со взведенным арбалетом и саблей. У него не было ног. Очевидно, Нгао нарочно доверил охрану ценностей проверенному инвалиду. Седой сидел ко мне спиной. Узкий коридор освещался только голубым светом Смеющейся сестры, падавшим из палубного люка. Оказывается, я валялась без памяти дольше, чем предполагала, — над океаном опустилась ночь! А может, прошла не одна ночь, а несколько? Инвалид шустро повернулся и замахнулся на меня саблей. Наверное, он не хотел меня убивать, а только пугал, потому что засмеялся, распахнув беззубую пасть. Он замахнулся, я подпрыгнула к потолку коридора и зависла, упираясь пятками в стены, в позе «вечерней ящерицы». Старичок вскрикнул и отклонился назад, чтобы наверняка зацепить меня острием. Кажется, он сообразил, что у нас с любовником вышел небольшой спор. Пока старик делал второй, более сильный и правильный замах, я упала вниз и с двух сторон ударила его ножами Хео в горло. Он успел заслониться левой рукой, отбив мой выпад ложем маленького арбалета, но удар справа достиг цели. Матери-волчицы могли мной гордиться — я недешево продавала жизнь, хотя совершенно не умела фехтовать! Но мне невероятно повезло — на пути не попался ни один настоящий воин. Отобрав у безногого мертвеца оружие, я вернулась назад, в кладовую, к люку, ведущему в трюм. Я едва не порвала себе селезенку, сдвигая крышку из мореного дуба. Я сообщила тем, кто внизу, в темноте, кормил собой вшей и крыс, что мы можем захватить корабль. Надо лишь набраться отваги. Их там было человек двадцать, из двадцати — лишь трое принадлежали к команде моего бывшего хозяина Буса. Я повторила свой призыв на четырех знакомых мне языках, затем сняла с крюка фонарь, поставила его возле люка, а сама отступила в тень. Но никто не пожелал рискнуть жизнью. Они глядели на меня из мокрой могилы и не верили в свои силы. Они надеялись, что их продадут добрым людям, а потом удастся скопить денег на выкуп. Странная надежда, учитывая, что после рынков Шанхая никто никогда не возвращался домой… Они щурились на меня, задрав вверх голодные щетинистые морды, люди и крысы, все вместе. Ненавижу любые стаи. Я помнила слова Высокого ламы Урлука. Ожидание в засаде — это повадка леопарда, а не робкого оленя. Я вовсе не ощущала себя леопардом, поэтому предпочла безрассудный путь наверх ожиданию смерти в трюме. На верхних палубах, несмотря на поздний час, кружилась масса народу. Давно, со времен посещения Шелкового пути, я не встречала такого буйного смешения наций, одежд и языков. Кажется, Одноглазый командовал Вавилоном, а не двумя джонками! Высунув голову из открытого люка, я наблюдала, как щуплый командор лихо управляется со своим полудиким экипажем. Одни штопали паруса, другие чинили разлохматившийся канат, третьи надраивали неуклюжие бронзовые пушки. Кто-то таскал ведрами воду, кто-то пилил доски на замену подгоревшим частям рангоута — словом, спящих я не заметила. Джонка шла довольно быстро, если судить по толчкам волн и натянувшимся парусам. На грот-мачте, в гнезде впередсмотрящего, собралась шумная компания. Они выхватывали друг у друга подзорную трубу и вопили, указывая куда-то в темень. Нгао и двое его помощников колдовали с компасом и секстантом, шуршали бумажными картами под фонарем. Над капитаном и рулевым возвышалось что-то вроде тента с подвешенными фонариками. Мы шли в тумане, густом и белом, как свежевзбитые сливки. Вскоре я поняла, отчего так легко сумела вылезти на палубу. Человек, которому полагалось охранять люк, лежал на форштевне с мокрым линем в руках и поминутно оповещал о результатах замеров. В первую меру песка я решила, что пираты заблудились. Уж слишком нервная суета царила на судне! Но когда к бортам снова потащили топоры и абордажные крючья, я догадалась — Нгао приметил новую добычу. Вторая джонка пиратской флотилии до того шла с нами вплотную, я видела, как пляшут фиолетовые огни на ее реях, а теперь она резко и беззвучно сместилась в сторону. Песчинку спустя совсем близко от нашего правого борта проплыла серая мокрая скала, вся в потеках от птичьего дерьма. Человек на носу орудовал обеими руками, то вытравливая линь, то отпуская его, и звонким шепотом докладывал о результатах начальству. Еще одна скала, похожая на спящую рыбу Валь, проползла слева. Рулевой с бешеной скоростью вращал штурвал. Когда корабль вошел в особо густую полосу тумана, я мангустой выскользнула из люка и перебралась под перевернутую шлюпку. Отсюда было хуже видно, что происходит вокруг, но зато не так опасно. Судно парило в полной тишине. Едва заметно чавкала вода, постукивая о медные листы обшивки, хрипло дышали хинцы, застывшие у бортов. Кажется, мы двигались в узком каменном коридоре. Я совсем запуталась: то ли мы охотимся за кем-то, то ли ищем вход в секретную гавань? Одноглазый Нгао отдал беззвучный приказ, и на палубу повылезали все свободные смены. Пираты залегли вдоль бортиков, вцепившись в оружие, по снастям с обезьяньей ловкостью перепрыгивали темные фигуры, позвякивали лебедки, бурлила вода под килем. Мы летели в молчании, напоминая легендарный призрачный корабль мертвецов, уворачиваясь от гранитных глыб, и вдруг… молочное марево рассеялось. У меня ныло все тело, но в следующую песчинку я забыла о своих страданиях. Узкий проход в скалах раздвинулся, обе джонки скользили по зеркальной поверхности гавани. Над нами, на громадной высоте, слабо светили два маяка, а внизу, в лощине, мерцали огни пиратской деревни. Там, в сотне морских гязов от нас, виднелась пристань, несколько фелюг и полуразобранная бригантина на берегу. Мне довелось попасть в самое сердце разбойничьего мира, в тайную гавань Одноглазого Нгао! Но пиратов занимали не красоты бухты и не близкий ужин в таверне. Посреди мерцающего серебристого зеркала, словно паря над водой, покачивался невероятно красивый и страшный корабль. Никогда раньше я не видела такого удивительного, такого огромного корабля. Много позже я узнала, что он называется драккаром и что его строили норвежские столяры, но вовсе не на Великой степи, а на иной тверди, по заказу моего сурового любовника Рахмани. В отличие от жалких посудин хинцев этот драккар был наглухо зашит сверху, он имел целых три боевые палубы, с тремя десятками пушек на каждой, его вытянутый нос украшала жутковатая деревянная фигура — полуголая девица с распущенными волосами, огромными глазами и хищным ртом. Ниже уровня пушечных портов красавец был обит сверкающей бронзой, над форштевнем грозными клыками дрожали тяжелые стрелы в натянутых стрелометах и скорпионах, а лебедка на бизань-мачте лязгала цепью, поднимая страшный свинцовый ворон, один удар которого мог пробить нашу джонку насквозь… На шканцах и на мостике в мрачном молчании стояла группка вооруженных мужчин. Возле каждой пушки с горящим фитилем наизготовку застыли канониры. Вздох изумления пронесся над пиратской джонкой, когда драккар легко снялся с места и заскользил к нам. На его мачтах паруса были свернуты, а в воде за кормой не оставалось следа. Он летел в локте над поверхностью бухты, и деревянная богиня на носу грозно улыбалась врагу. Я, конечно же, слышала от Матерей-волчиц про всякие чудеса, творимые волхвами из далеких северных земель. Я слышала, что они умеют перетаскивать свои корабли по суше, и те становятся легкими, точно надутые горячим воздухом бычьи пузыри, но над водой сила заклятий слабеет, и самый сильный колдун не в силах летать над волнами. Мать-волчица маленькой девочкой брала меня с собой к Шелковому пути, там мы встречали купцов-руссов и гиперборейцев, они путешествовали в сухопутных лодках, но их ладьи едва достигали сорока локтей в длину… Также я слышала предания о чудесных людях народа инка, наших дальних родичах, приплывавших во сне на спине океанских течений, открывших фактории по всему западному берегу Лондиниума. Якобы они тоже умели делать воду твердой для своих лодок, выдолбленных целиком из стволов тысячелетних деревьев боа… Но легендарные колдуны и их легендарные корабли никогда не заплывали так далеко на восток. Во всяком случае, я не слышала ни о чем подобном! И Одноглазого не так легко было испугать. Он мяукнул отрывисто, на корме забили в барабан, барабану ответила рында. Повинуясь сигналу тревоги, матросы забегали, как безумные. Однако достойного сражения Одноглазый принять не успел. Он не успел ничего, потому что тяжелый кованый нос драккара со всего маху вонзился в борт первой джонки. Она лопнула пополам и затонула за несколько песчинок, а страшная деревянная дева повернулась к нам. Я мысленно вознесла все молитвы. Смерть казалась неотвратимой. В очередной раз я убедилась в кармической правде наших существований. Никто не в силах сбежать от своей нелепой судьбы. Я закрыла глаза и приготовилась достойно воплотиться в какое-нибудь более удачливое существо. 10 В поисках закона — Где это? Здесь? Останови! Девица, запертая в клетке, завыла и закивала одновременно. Каждую секунду эти люди не переставали меня поражать! Кстати, я быстро научилась говорить «секунда» вместо «песчинки», и научила меня рыжая Юля. Она подарила мне наручные часы, удивительный, но крайне хрупкий механизм. Я разбила три пары часов, пока привыкла их носить в кармане. На запястье я бы их ломала бесконечно. Серьезный минус наручных, да и вообще любых часовых механизмов, — это их полная непригодность на других твердях уршада. Нигде день и ночь не делятся на секунды так аккуратно и продуманно, а жаль… — Я туда не пойду-уу! — во весь голос залилась девица в клетке. — А тебя туда никто и не зовет! — довольно злобно ответила ей Юля. Мы ту плаксивую дуру не выкинули из машины только потому, что некогда было возиться с замком. Так что пришлось ей набивать синяки, пока Кой-Кой, в облике усыпленного «бобра», учился водить «козлик». Я за одну ночь выучила массу слов, без которых существовать в городе Петербурге довольно сложно. Кой-Кой на пару с нюхачом тренировались в вождении. Юля им подсказывала, в какую сторону крутить штурвал, и попутно отвечала на мои вопросы. Кстати, отвечать на вопросы она стала охотно после того, как я наложила на всех троих «бобров» заклинание беспамятства. Признаюсь честно, мне это было не слишком приятно и доставило массу хлопот. Практически нет разницы, на каком наречии говорит человек, которого ты собираешься вернуть в пятнадцатилетний возраст. Но сил при этом тратишь втрое больше, чем на обычные боевые формулы. Я брала их за потные виски, заглядывала в их заплывшие глазки и отнимала у них память… Когда все закончилось, мне показалось, что я не ужинала. — Что теперь с ними будет? — Ничего страшного. Когда очнутся, тебя они не вспомнят. — А их… их кто-нибудь сможет назад расколдовать? — Кой-Кой, переведи ей, что мы как раз ищем хотя бы одного такого человека. Маленькая ведьма посмотрела, как я это сделала, и стала гораздо покладистее. Она вообще с каждой минутой проявляла все больше ума. Она не поленилась обшарить карманы «бобров», забрала у них… я забыла это слово, такие крошечные книги, вроде тех, в которых я вела мои товарные операции. Юля беспокоилась, что где-то там могут найти ее имя… Перевертыш немного переоценил свои силы в части, касаемой управления чудесной повозкой. Мне давно казалось, что мы движемся немного странно. Криво, рывками, и ко всему прочему откуда-то снизу все сильнее несло паленым. Встречные повозки испуганно шарахались в стороны, Юля и запертая позади пьяная дама что-то пытались Кой-Кою втолковать, но он увлеченно крутил штурвал. Хуже всего, что лоцманом он пригласил не человека, а нюхача. Кеа тоже не на шутку разбуянилась, наполовину высунувшись из корзины, и короткими неуклюжими клешнями указывала «сержанту» оптимальную дорогу. Впервые в жизни я видела нюхача в таком возбужденном состоянии. Я даже испугалась за ее рассудок. Ведь в привычных условиях Плавучих островов жирный ленивец большую часть жизни висит в коконе, обжираясь фруктами. Во всяком случае, нюхачи никогда не участвуют в гонках на эму или на верблюдах. Очевидно, нам попался какой-то неправильный нюхач. Кеа дала волю самым разнузданным фантазиям. Из инструментов управления чудесной ментовской повозкой ей достался длинный железный рычаг. Потом мы узнали — он назывался «коробкой передач». Также «глаз пустоты» разрешил Кеа включать по ее усмотрению сирену и нажимать любые кнопки возле штурвала, но главное — он позволил ей говорить в черную трубочку, которая волшебным образом придавала голосу великанскую силу. Кеа радостно дергала рычагом, включала сирену и почти правильно, без акцента произносила понравившиеся ей слова: «Кха-кха… так, „Ваз“ марки гав-гав-кха, прижались быстренько к поребрику… К поребрику прижались, я сказал!!!» Что интересно, почти каждая вторая встреченная нами повозка послушно кидалась к краю дороги. Наверное, потом они удивлялись, отчего это мы промчались дальше. Немного позже, к середине дня, когда мы трижды сменили машину, выяснилось, что утром перевертыш упорно возил нас по встречной полосе. Для меня тоже стало большим открытием, что экипажи на Земле ездят, не смея заступить за белую полосу на асфальте. Да, теперь мне привычны такие слова, как «асфальт», «обломись» и даже «сраный мудила». …Итак, проделав последнюю треть пути на пробитой шине и с оторванным глу-ши-телем, мы въехали во владения того отделения милиции, где служили наши «бобры». Мы сломали им урну и ворота. А когда из ворот выскочил какой-то глупый парень с мясным пирогом в одной руке и автоматом — в другой, мы слегка задавили его. Кеа весело подергала рычаг, и мы стукнули его еще раз, задом. Салат и мясо из пирога размазались по стеклу. — «Съел шаверму — помог Хаттабу!» — весело проквакала нюхач. Оказывается, несвежие шутки и каламбуры Кеа черпала из маленькой такой штучки на шнурке, которую Юля назвала «ментовское радио». Однако девочка Юля не разделяла нашего бравурного настроения. — Постойте… — Она опрометчиво схватила меня за локоть и моментально взвыла от уколов шипов. — Постойте, там же не все виноваты… У тех козлов есть начальник, его я знаю, они ему бабки носят. А с другими я даже никогда не пересекалась… — Хорошо, — сразу согласилась я. — Кеа, постарайся, надо найти этого самого… на-чальни-ка. Несмотря на то что мы совсем недавно сбили часового с ав-то-ма-том, никто ему на выручку не пришел. Толстый «сержант» Кой-Кой принялся молотить в запертую дверь. Спустя долгое время с той стороны высунулся еще один с ав-то-ма-том, недовольный и заспанный. Я усыпила его уколом в сердце, и мы вошли. Направо оказалось помещение с прилавком, паутиной и коричневыми стенами. Там, под портретом хмурого человека с зоркими глазами, находились еще три крепких вооруженных «бобра». Один ругался в трубку, которая называется «телефон», двое истязали худого мужчину, прикованного к клетке. Мужчина умолял не бить его по голове. В ответ плечистый «бобер» приговаривал: «Я те, сука, научу, как вежливо разговаривать» — и топтал несчастного сапогами. Я обещала Юле не трогать посторонних, но что можно поделать, если они все вскочили при нашем появлении? Ведь они занимались исключительно охраной собственного от-деле-ния. Позже я размышляла — почему так получается, что стражники всегда в первую очередь обеспечивают защитой себя? Ведь если бы они чаще гоняли воров и грабителей, им не пришлось бы никого бояться… Я их не убила. Кой-Коя они подпустили близко. Кой-Кой спросил, в чем провинился тот несчастный, лицо которого расползлось, как разваренная картофелина. «Бобры» переглянулись, но внятно ответить никто не пожелал. — Кой-Кой, твой — тот, что справа, — сказала я. Один «бобер» получил от перевертыша по голове прикладом, другому я внушила, что на горле затянута удавка. Третьему я плеснула в глаза египетской тьмою, уже когда он поднимал свой автомат. Мы заперли живых в клетке вместе с пьяным, отчего тот, по-моему, сразу протрезвел. За прилавком я подобрала неплохой нож, примерно такими крестьянки бадайя косят траву для скота. Нож я взяла себе. Тот страшно избитый мужчина с лицом, залитым кровью, начал нас о чем-то просить, вытягивая руку. Кой-Кой разрубил его кандалы. К начальнику на второй этаж вела смрадная заплеванная лестница. На лестнице мы встретили двоих юношей, прикованных ручными кандалами к торчащим из стены трубам. Юноши о чем-то жалобно умоляли. Один держал в свободной руке такие же двор-ни-ки, какие перевертыш оторвал с лобового стекла нашей машины. У нас они почему-то все время с противным визгом елозили по стеклу и мешали глядеть на дорогу. Из бормотания прикованного узника я поняла, что он где-то украл эти странные приспособления и теперь ожидает суровой кары. Оказалось, он просил всего-навсего покурить, но табака у меня не нашлось. В дверь с табличкой «Начальник отделения» Кой-Кой снова вошел первым. Я поразилась даже не скудности обстановки, а тому, что начальник стражи не имел желания эту обстановку улучшить. Его стол выглядел так, словно на нем пытали людей, дерево много раз прижигали и заливали каплями окалины. Над его столом, в клубах табачного дыма, висел портрет все того же зоркого сурового мужчины и кривой лист бумаги с надписью «Проси мало, уходи быстро». — Какая верная формула… Кстати, за высоким деревянным бюро — железный ящик, — деловито сообщила Кеа. — В железном ящике есть деньги, которые держала в руках девочка Юля. — Это замечательно, — по-русски сказал Кой-Кой. — Что тебе «замечательно», мля? — заорал на него начальник. Я удивилась, с какой скоростью он перешел от задумчивого созерцания своих ногтей к неуправляемой ярости. — Где вы провалились? Весь экипаж — как сгинул. У меня две драки, грабеж, до хрена вызовов… Откуда ты, мля, такой красивый приперся? — Черномазые избили наших девочек, — доложил начальнику «сержант». — Их надо защитить, надо арестовать… — Да срать я хотел, пусть этих шлюх хоть всех зароют! — прошипел начальник. — Ты совсем охренел?! Кого ты сажать собрался?! Мне уже звонили. Мне эти писюхи уже вот где, шалавы, туда им и дорога!.. Я обошла перевертыша и ударила крикливого капитана шипованным кулаком в переносицу. Этот оказался крепче своих дружков. Почти сразу он встал и пошел на меня. В его теле не пропала гибкость, он мог бы стать неплохим бойцом, но я сразу уловила, в чем слабина. Этот сильный человек не привык драться с равными, зато привык избивать слабых. Левой рукой он попытался схватить меня то ли за волосы, то ли за воротник, а правой — замахнулся черной дубинкой. Он планировал не драться, а избивать. Я отступила, присела и, пока он искал меня наверху, снизу нанесла ему бебутом шесть неопасных порезов — на руках, лице и на груди. Одежда повисла на нем, нижнее белье пропиталось кровью. Он схватился за щеку, за шею и пропустил два серьезных тычка в горло. После чего ненадолго забыл, как дышать. — Открывай железный ящик, — приказала я, когда он выплюнул желчь и вернулся в вертикальное положение. Вместо того чтобы послушаться меня, капитан прыгнул к шкафу. Там на железном крюке висел его поясной ремень с ко-бу-рой. До шкафа капитан не допрыгнул, Кой-Кой превратил одну из рук в змеиное туловище и намотал нашему врагу на горло. Пока Кой-Кой удерживал пленника, я несколько раз ударила его шипованной перчаткой в лицо. После чего его трудно стало отличить от избитого горожанина, того, что выл в нижней клетке. Неважно, приятно мне это или нет, но так следовало поступить. Волю этому гнусному человеку следовало сломить, чтобы добиться честных ответов. Девочка Юля дрожала в углу, пока мы привязывали мерзавца к оконной решетке. Мы нашли у него ключи, отперли железный ящик. Мы забрали и тут же сожгли все его за-пис-ные книжки, но деньги забрали только те, на которые указала Кеа. В ящике оставалось еще много, очень много… Кой-Кой забрал себе пистолет. Пока я рылась в ящиках стола и устраивала костер, перевертыш вышел в коридор и стал там учиться стрелять. — Кто еще, кроме тебя, собирает деньги с жриц? — спросила я. — Су-сука… — Начальник ментов плюнул в меня. Я не обиделась. Такое поведение делало ему честь. — Что, если подрезать ему язык? Или что-то другое? — Кой-Кой нежно провел одним из своих голубых серпов по горлу пленника. Того передернуло от первого прикосновения. Ничего удивительного, даже я не могу без дрожи дотрагиваться до этого металла. Перевертыши делают вид, что это обычная дамасская сталь, секрет которой они выкрали у сирийцев, но любой разумный человек, знакомый с повадками пещерного народца, догадывается, откуда у них заговоренные клинки. Это все из жутких «глаз пустоты», которые они рисуют, едва научатся держать в руках мел. Мой суровый любовник Саади таскал подарки Тьмы из ползучих ледовых полей, перевертышам же достаточно распахнуть «глаз пустоты» в наш мир. Одному Всевышнему известно, что они еще умеют оттуда доставать… — Эта девочка — моя сестра, — через плечо я указала на испуганную рыжую чертовку. — Ты отбирал у нее деньги, заставлял ходить под фонарем и угрожал расправой. — Первый раз ее вижу. — Ты отбирал деньги у жриц? — Не знаю, о чем ты говоришь… — Кой-Кой, переведи ему. Эти бумажные деньги — помечены… — Я поднесла к разбитому носу скомканную пачку, затем швырнула их в огонь. — Эти деньги твои люди отбирали у шлюх. Затем отдавали тебе, а ты — отдавал их дальше. Кому ты носил деньги? — Никому… ай, пусти руку, сука!.. — Эта девушка тебя помнит. И другие тебя помнят. Я могу собрать их всех. Кой-Кой, скажи ему — это последний вопрос. Кто еще, кроме тебя, обкрадывал жриц? В ответ на очередной кровавый плевок я отсекла ему фалангу на мизинце. — Слушай меня: у тебя сегодня ночью только один союзник — твоя честность. Кой-Кой, переведи ему дословно. Ты можешь прямо сейчас скинуть мундир, отдать свое оружие и свои ключи тем людям, которые внизу раскачивают клетку. Ты можешь написать прошение своему начальнику и вызвать нотариуса, чтобы он засвидетельствовал твою подпись и твое здравомыслие. Ты напишешь в прошении, что навсегда покидаешь государственную службу, потому что не хочешь больше воровать и отнимать деньги у женщин… Кеа? — Он обманет тебя, домина. Втайне он мечтает, как изуродует девочку. Любое его слово будет ложью… Что, очко играет, засранец? — ласково спросила нюхач, посасывая пиво. Кто ей дал пиво — я догадываюсь, но делать этого явно не стоило. Кеа развалилась в корзинке, с удовольствием обливалась вонючим пенистым напитком, рыгала, хрюкала и выдавала один за другим перлы, подслушанные на милицейской волне. Привязанный к решетке мент разглядел нюхача и больше не отрывал от нее взгляда. Кеа здесь на всех производила неизгладимое впечатление. Девочка Юля, кстати, тоже боялась в первый день приближаться к корзине… — Ты согласен покинуть свой пост и навсегда уехать из города? — задал вопрос Кой-Кой. — Согласен, отпустите… — Он врет! — крикнула Юля. — Куда он уедет, у него же доля везде! И в казино, и в стриптизе… Ох, теперь меня точно прибьют! — Говори, кому ты передавал деньги, отобранные у женщин? — Никому. А-а-а… никому, никому, клянусь… Кой-Кой сделал начальнику больно. Потом подумал немножко и превратился в мужчину с портрета. Наш пленник моментально забыл про все свои раны. Я испугалась, что у него раньше времени случится сердечный удар или выпадут глаза. — Что, думаешь, белочку подхватил? — захихикала Кеа. — Давай, колись, кого еще на бабки кидал! Домина, он врет. Я чую след этих же денег, он платил другим. Но тех, кому он платил, он боится больше, чем тебя. Женщина-гроза, меня начинает это пугать. Ты ведь не можешь посвятить остаток дней корчеванию сорняков… — Компьютер. — Девочка Юля указала на волшебный светящийся глаз. — Вся информация там. — Так сломай эту дьявольскую игрушку! — Из винчестера инфу удалить практически невозможно. — Юля принялась обрывать черные и белые хвосты, торчавшие из горячего тела ком-пью-те-ра. — Его надо сжечь или утопить! Мне понравилось, что девчонка начала наконец действовать. Но костер из бумаг на столе почти прогорел. — Говори правду, капитан. Кто еще имеет списки жриц? — Никто… — Он безнадежен, — подвела итог Кеа. — Убей его, домина, или он пойдет по нашему следу. — Они все равно будут нас искать. — У девочки Юли застучали зубы. То ли от холода, то ли она принимала все это слишком близко к сердцу. — Нельзя просто так убить начальника райотдела. Они поднимут на уши всю милицию города… — Во всех Александриях начальников стражи сменяют каждые два года. — Я взяла Юлю за руку и почти насильно подтащила к ее врагу. — Этот обычай установлен со времен Искандера. Меняют всех, от начальника караула при тюрьме для должников до тетрарха дворцовых покоев, чтобы звон монет не мешал службе. У этого человека звон монет давно усыпил совесть. Возьми нож, девочка. Не так, сверху, крепче! — Я не смогу… — Она отшатнулась. — Ты остановишь его сердце одним ударом. — Я безжалостно вернула рукоять ножа в ее потную ладонь. — Как ты можешь сожалеть о том, кто растоптал десятки таких, как ты? — Не могу… — Ты же рассказывала мне в машине, что девочек воровали прямо на вокзале, в поездах… а потом за каждую новенькую платили ему. Чтобы никто их не искал. — Но я никогда… — Тогда я выпущу этого пса, он пойдет по твоему следу. Мы вместе замахнулись ножом. Я смотрела капитану в глаза. В последний миг он дрогнул. — Стой, стойте, погоди. — Он попытался облизнуть разбитые губы. — Я начальству выручку сдаю, полковнику Харину… больше ничего не знаю… Признаюсь, это оказалось непросто, но сообща мы сделали это. Мы сделали это. — Он умер? — заметалась Юля. — Почему он умер? Ведь я к нему даже не прикоснулась! — Он не умер. — Я трижды выдохнула и взяла капитана за виски, — Кой-Кой, переведи ей. Он думает, что умер. Он проснется и снова станет ребенком. Добрым и искренним. А теперь оставьте меня в покое. Я вернула его в детство. Свет моргнул и окончательно погас во всем здании. Но это еще не все. Загорелась бумага, которой здесь были обклеены стены, и портьеры на окнах. Когда я, пошатываясь, выбралась наружу, оказалось, что в темноту погрузились и два соседних дома. — Где? — спросил Кой-Кой, когда мы вышли во двор. Вначале девочку Юлю стошнило. Потом она устроила костер и кидала туда куски компью-те-ра, а перевертыш примеривал палец к замку зажигания длинной черной машины. — Недалеко отсюда у берега стоит барк, который никуда не плавает, — проскрипел нюхач. — На нем много женщин и двое мужчин, запачканных в деньгах этой девочки. — Я туда не пойду! — Юлю затрясло, когда она узнала, куда мы направляемся. — Там эти козлы, которые мне чуть глаз не выбили. — Происходят удивительные вещи, домина. — Кеа словно рассуждала о посторонних философских предметах. — Я абсолютно уверена, что на прибитом к берегу судне находится человек, в кармане которого хранится часть денег из железного ящика. В то же время я абсолютно уверена, что этот человек проводит сейчас время в компании именно тех мужчин, которые избили нашу новую подругу… — То есть они заодно? — озадачился Кой-Кой. — Стражники втайне водят дружбу с ворами? — Сволочи они все потому что, — ощерилась Юля. — Эти ублюдки, они крышуют девчонок из стриптиза, а те сучки сказали, что мы путанили. А мы всего лишь хотели… — Тихо, замолкни! — У меня от ее писка зазвенело в ушах. — Мы сейчас вместе пойдем туда и уничтожим всех, кто тебя обижал. В тот миг я не подозревала, с какой гидрой столкнулась. 11 Уроки всемирной истории — Ой, мамочки… что это? — Это наш товарищ, Поликрит. Он ранен, — как можно более естественно произнес Саади. Сестра Настя хватала ртом воздух, пока центавр протискивался в приемный покой. В эту минуту весьма удачно из коридорчика приперся некто, с макушкой, замотанной окровавленным бинтом. Некто пришел пожаловаться на шум и плохое содержание, но увидел нового пациента и застыл, забыв о своих невзгодах. Доктор Ромашка плюхнулся в продавленное кресло и стал прикуривать сигарету, держа ее во рту другим концом. Во дворе истерично надрывались псы, в мутное окошко, подсаживая друг друга, заглядывали красноносые личности. Снорри решительно задернул занавески, вытолкал любопытную привратницу, давно превратившуюся в соляной столб, и задвинул засов на двери. Поликрит тяжело опустился на пол, при этом плечом сбил две полки с цветами. Дышал он с короткими всхлипами — так дышит загнанный охотниками зверь. — Сни… снимите с него железо, — почти шепотом приказал Ромашка. — Настя, тащи сюда мой чемодан! Затем — простыни, йод, окситетрациклин, перекись… короче — все, что найдешь. Все, что найдешь. И уберите отсюда этого, как его… Как ваша фамилия? — Симоняк я… — откашлялся мужичок с забинтованной головой. — Вы мне это… укольчик обещали, все жду-жду… И сосед там, за стенкой, все стонет, вас ругает. Забыли ему лекарства, видать… Симоняк бормотал, не отводя глаз от центавра. Хрупкая Настя схватила его за плечи, силой подняла и вытолкала в коридор. Но из другого коридора приковыляли еще двое: один на костылях, другой — с подогнутой, забинтованной ногой. — Рахмани, подайте мне новые перчатки. Да, вот эти. И вас прошу — наденьте. Смотрите, как я это делаю… Настя, мне нужен свет. Из первого бокса переноску! Не стоять, работаем! Саади отметил про себя, что на этого парня можно положиться. Сообща с водомером им удалось освободить голову и грудь гиппарха от доспехов. Прибежавшая с лампой Настя коротко охнула. Под гибкими пластинами брони ей предстала кожа цвета молодой коры, мощные ноздри, вытянутые вперед, полные губы и широко поставленные, раскосые глаза. Сейчас центавр едва мог приоткрыть глаза, их затянуло мутной пленкой, губы покрылись трещинами и белым налетом. Ниже червеобразного кадыка, на шее, обнаружились первые две гниющие раны, о которых гиппарх ничего не сказал Марте. Очевидно, в драке за обладание Камнем пути ему досталось гораздо сильнее, чем позволяла признать его гордость. Саади приблизился и потрогал пальцем. Эти раны еще не воняли, насекомые не успели отложить в них яйца, но зараза давно проникла в кровь. — Отчего ты нам не сказал, что тебе плохо? — рассердился Ловец. — Вы можете его немного приподнять или хотя бы перевернуть? — Ромашка присоединился к ним, уже в резиновом фартуке и длинных перчатках. — Мы подложим под него клеенку. Как он переносит уколы? Не понимаете? Вот это. — Лекарь помахал перед носом Рахмани прозрачной бутылью с иглой на конце. Такими иголками, выдранными из кактусов, дети кочевников прикалывают к деревьям пойманных упырей, чтобы те подольше мучились на свету. — Он — воин, — с гордостью за товарища ответил Два Мизинца. — Он легко перенесет любую боль! — Это не больно, — скривился хирург. — Больно будет, когда… О да, пожалуй, это будет больно. Ой, что это? Он у вас музыкант? — Это кифара. — Рахмани с нежностью отстегнул застежки подмокшего инструмента. — Насколько мне известно, среди их дворянства считается позорным не уметь играть и не складывать стихи. — Впервые вижу лошадь-поэта, — простонала Настя. Из операционной, на ходу вытирая руки, прибежал Аркадий. С его помощью дело пошло веселее. — Спит ваш соратник, спит, не волнуйтесь, — отвечая на немой вопрос Рахмани, закивал бородач. — Состояние средней тяжести, но устойчивое. Сейчас Леночка с ним пойдет посидит. — А где последыши? Они не успели вас укусить? — Кто? A-а, пиявки эти, — лекарь нервно рассмеялся, — так их же Анатолий всех в спирте утопил. Потом сможете полюбоваться, убиты и закупорены. Хоть сейчас в Кунсткамеру сдавай. Гриву Поликриту заплетали, как и положено начальнику его ранга, в сорок восемь косиц, каждую украшали перевязью с сердоликом и утяжеляли свинцовым грузилом. Нынче косицы превратились в пропахшие мазутом грязные метелки. — Теперь ты веришь, что мы пробили Янтарный канал? — с хитрецой осведомился Снорри. — Как я могу вам не верить… — Ромашка покосился на центавра. По фессалийским меркам, Поликрит был весьма скромного, даже изящного сложения, присущего древней аристократии центавров. Однако, улегшись на прохладные плитки приемного покоя, он занял собой все свободное пространство. Вчетвером им удалось сдвинуть раненого настолько, что освободились застежки брюшных ремней. Разрез на боку был нанесен скользящим ударом сариссы. Доспех смягчил удар, но кожу сорвало вместе с кольчугой. Другую, колотую, рану нанес боевым топором кто-то из соплеменников гиппарха. Почти наверняка — бывший подчиненный, заподозривший измену. Шерсть вокруг раны свалялась, покрылась струпьями, серое мясо распухло и кровоточило. При первой же попытке промыть ему бок Поликрит глухо застонал и очнулся. Медики отскочили в сторону, Снорри едва не сломало ноги ударом копыта. Он снова был вынужден запрыгнуть на стену. Сестра Настя глядела на пациента так, словно готовилась закричать. К счастью, в компанию ей подоспела Лена, закончившая зашивать Зорана. Анатолий Ромашка мужественно пересек приемный покой, опустился на колени и протянул центавру правую руку: — Меня зовут Анатолий Ромашка. Я ваш лечащий врач. Вы позволите мне осмотреть рану? Рахмани перевел. Очень медленно в ответ поднялась ручища толщиной с ногу лечащего врача. Темно-коричневая, опутанная узлами вен и боевыми татуировками. — Я — Поликрит, гиппарх непобедимой конницы сатрапа Леонида, товарищ наместника в провинции Прадеш, сын Антиоха, управителя острова Кос, пожалован почетным гражданством всех столиц Искандера Двурогого, да восславится его имя на Олимпе… Лечи меня, я не боюсь боли. Две руки встретились, ладонь хирурга полностью утонула в громадном кулаке профессионального воина. Когда Рахмани, тщательно шлифуя неровности греческой и русской речи, закончил перевод, в приемном покое установилось долгое почтительное молчание. Кто-то громко икнул. Снорри в очередной раз с горечью подумал о том, как полезно родиться в благородной семье. Тогда перед тобой прыгают на цыпочках даже загадочные красивые знахарки города Питера. — Вначале обкалываешь лидокаином, — вполголоса инструктировал сестру Ромашка. — Дальше обрабатываешь, как обычно. Когда закончишь, бери синтомицин, зови меня, полезем внутрь… Гиппарх терпел, лишь иногда по его потной шкуре пробегала нервная дрожь. За свою военную карьеру он получил в боях немало мелких царапин и почти никогда не прибегал к помощи знахарей. Зато нынешней ночью ему пришлось натерпеться боли за несколько лет. Особенно когда хирург стальными крючками растянул края раны и принялся вычищать грязь… — Настя, вот здесь волосы надо сбрить. Да, начисто, до кожи… Господи, ты никогда собак не штопала, что ли? После очередного укола Поликрит быстро уснул. — Не беспокойтесь. Я вколол ему снотворное и лошадиную дозу антибиотика… ой, извините! — Анатолий побледнел. — У нас так принято говорить, когда лекарство очень сильное… Из операционной снова вернулась притихшая Лена. Она прижалась к подруге и уставилась на спящего гиппарха, как на пришельца с того света. В проеме темного коридора столпилась целая делегация в пижамах, трико и ночных рубашках. — С нами ты можешь говорить как угодно, — ввернул Два Мизинца, доедая третий бутерброд из домашнего запаса медсестры Насти. — Мне нет до этих копытных дела. Кроме того, они постепенно вымирают. А дом Саади вообще родился на другой тверди… — Прикуси язык, — досадливо бросил Ловец, но было уже поздно. — Вы… так вы родились на разных планетах? И как вы… как вы летаете в космосе? Медики недоуменно переглянулись. В который раз за эту ночь Саади начинал опасаться за свой рассудок. — А мы никуда не летаем. Мы плывем через Янтарные каналы. И вот, перед тобой человек… — Два Мизинца сделал театральную паузу, на всякий случай отодвинулся от Ловца и указал на него обеими руками. — Перед тобой величайший воин Горного Хибра, наделенный даром распутывать жилы земли. Только он сумел найти Янтарный канал, ведущий к вам, на четвертую твердь. За сотни лет никто не мог этого сделать… — Так вы нас искали сотни лет? — робко спросила сестра Лена. В перепачканной йодом руке она держала красное яблоко, которое надкусила минут двадцать назад. — А зачем мы вам нужны? Тут даже Вор из Брезе не сразу нашелся, что ответить. — Потому что есть три несчастных тверди и есть скрытая четвертая, — устало сказал Рахмани. — Старшая и самая мудрая. — Вы… вы нашу Землю имеете в виду? — отчего-то развеселился Ромашка. — Так вы называете твердь Землей? — уважительно понизил голос Ловец. — Даже в этом прослеживается мудрость. — Одну секунду, погодите. — Анатолий задрал руки, точно собирался сдаться в плен. Рахмани быстро подумал, что человеку с таким подвижным и таким открытым лицом нельзя становиться ни вором, ни воином, ни дипломатом. — Давайте по порядку. Вы — с Великой степи. А вы?.. — Говори на «ты», — напомнил Рахмани. — Я родился в семье почтенного дома Саади, в золотом городе Исфахане, столице империи Кира Великого, на тверди Хибра. — Черт подери… но у нас тоже был Кир Великий… — И город такой у нас есть, — кашлянул в сумраке Аркадий. — Туда наши ездили в экспедицию. Копали эти… башни огнепоклонников. Рахмани взвился орлом: — Об этом я вам всем и пытаюсь сказать, но вы меня не слышите. Мы едины, все четыре тверди, но ваша Зе-мля укрылась от нас. — Кажется, я понял, — откашлялся Аркадий. — Мы не можем говорить на одном языке, пока вы не уясните главное. А главное заключается в том, что здесь никто понятия не имеет о каналах, о Хибре… — О центаврах, о сатрапах, о людях-водомерах, — подхватил Ромашка. — А как же… как же властитель Мегафон, который открыл для нас Янтарный канал? — нашелся Снорри. Лекари и сестры дружно, но невесело рассмеялись. — Нет никакого властителя Мегафона, — осторожно сказал Ромашка. — Это одна из телефонных сетей, понимаете? Всего лишь связь… — Хорошо, мы скоро уйдем, — сказал Ловец. — Мы не станем больше подвергать вас опасности. Снорри, ступай забери Зорана. Я разбужу Поликрита. — Постойте, вы не можете его сейчас забрать! — очнулся Ромашка. — Швы разойдутся, его убьет любая инфекция. Хотя бы неделю… — Вы оскорбляете нас недоверием, — погрустнел Рахмани. — Вы считаете, что мы лжем. — Будь осторожен, дом Саади, не зли их! — простонал водомер. — У них целых три живых Камня! По всей видимости, это страшные колдуны из высших гиперборейских каст! Я слышал, как в зале, через которую мы проходили, шипит и ворочается какой-то магический зверь! Он спрятан у них в прозрачной колбе, его глаза как чашки! Не лучше ли нам унести отсюда побыстрее ноги, дом Саади? Сдается мне, эти колдуны лишь притворяются невинными детьми, а сами замыслили нас сожрать! — Замолкни, — посоветовал Рахмани и со знанием дела добавил: — Не надо бояться колбы с глазами. Я уже трогал ее, она неопасна, если не заходить сзади. Она называется те-ле-ви-зор, понятно? Это, конечно же, волшебный предмет, но он не приносит зла. Но он, как лошадь, не любит, когда к нему подбираются сзади, может плюнуть молнией… — Я всегда говорил, что дом Саади — самый храбрый человек на Зеленой улыбке, — обращаясь к хирургу, авторитетно заявил Вор из Брезе. — Мне даже не так обидно, если нас съедят вместе… — Так расскажите нам о своей… своей родине. — Сестра Настя гневно уткнула кулачки в бока. — Мы попытаемся понять, черт побери! — Дом Саади, не серди магов, лучше расскажи им, — умоляюще сложил передние руки Вор из Брезе. — Я ведь не понимаю и половины их речи… — Вы можете идти, куда хотите, — отважно заявила худенькая Лена. — Но больной, перенесший операцию, останется здесь. Рахмани со вздохом огляделся и… заговорил. — Премудрый Господь создал этот мир и наделил его тройственной природой. Так сказано в священных свитках детей Авесты, так начертано в перламутровых книгах страны Вед, так сказано в легендах Золотой Орды и преданиях склавенов… Существуют три тверди, похожие друг на друга, но совсем не как близнецы. Далекие звезды, видимые с гор, почти одинаковы, и наречия на всех твердях почти повторяют друг друга, а в хрониках даже упоминаются одинаковые имена царей, эмиров и императоров. Моя родина — Хибр, Господь обделил его водой. Лишь далеко на юге от страны парсов плещется Травяной океан, а там, где на Зеленой улыбке раскрывает объятия кораблям Атлантика, — у нас лишь мелкие соленые моря, из которых, как клыки, торчат острова. Лишь Премудрому ведомо, почему он допустил, чтобы Хибр был завоеван султанатом. На Зеленой улыбке положение гораздо более сложное. Считается, что верховной властью обладает римский император, однако правит папа и его жуткие закрытые ордена… Иногда Саади не хватало запаса русских слов, но никто его не перебил и не поправил. Его слушали затаив дыхание. — …Во все времена рождались те, кто пытался толковать тройственность планет как отражение сущего. Так учили меня мои слепые наставники. Но никто так и не смог ответить, где истинная честь и как добиться общего блага для человечества. Что же касается Великой степи, то эта твердь вообще не должна существовать. Звездочеты доказали, что Великая степь то замедляет, то ускоряет полет вокруг светила. Но не это самое странное. На Великой степи вольготно плодятся твари, которые на Зеленой улыбке не выжили бы и недели. На Великой степи один ребенок творит формулу, для которой на Хибре понадобилось бы трое магов. У них там каждая третья девчонка от рождения способна колдовать. Великая степь соединяет несоединимое. Классики науки, по книгам которых я учился в университетах Рима и Кенигсберга, доказывают в своих трудах, что люди-рыбы существовать никогда не могли. Они пишут, что морские центавры — это глупые легенды, а циклопы — это порождения обкурившихся черноногих с Южного материка. Также этим уважаемым людям доподлинно известно, что не существует разумных дельфинов, древесных дев и снежных дэвов. Они с неохотой, как случайные редкости, описывают водомеров, перевертышей, «голых бесов», красных номадов и прочих разумных элементалей, от которых просто не отмахнуться… — Потому что я живой, — хихикнул Снорри. — Попробуй от меня отмахнись! — Поэтому я, завершив два курса обучения, отказался дальше внимать книжной лжи, — продолжал Ловец. — Часы Зеленой улыбки заведены на пять веков раньше, чем часы Хибра, а рассуждать, сколько лет Великой степи, — невозможно. Это твердь, где до сих пор правят наследники Искандера, опираясь на преданных центавров. Это твердь, где уживаются великая империя Хин, Золотая Орда и еще несколько сильных государств. Периодически они воюют друг с другом, но Шелковый путь, рассекающий Срединный материк, открыт для торговцев всегда. Жители Великой степи легко обходятся без железных кораблей, без воздушных шаров и без глобусов… Рахмани поразился тому, с каким вниманием его слушали. Эти взрослые люди тянули шеи, как дети, дорвавшиеся до чудесной сказки. Он рассказал им про маленькую родину дома Ивачича, со всех сторон зажатую зелеными знаменами султаната. Про восстания и кресты вдоль дорог. Про ряды виселиц и смелых витязей. Он рассказал им про контрабандные каналы, которые сам открыл и подарил другу, чтобы тому было легче прятать вино, шишу и массу иных запрещенных товаров. Он рассказал им о бесконечном кровопролитии на всех трех планетах и о том, как рвутся Янтарные каналы, не выдерживая тяжести крови. — Карты Великой степи — самые приблизительные. Однако легко можно увидеть — все три тверди, как родные сестры. На светлой стороне Зеленой улыбки тоже есть материк Европа, на юге он соединен перемычкой с материком Сумчатых, на востоке расположена крупная островная империя Ниппон… Зеленая улыбка не вращается, посему ее западная сторона всегда покрыта льдами и вечной Тьмой. У самой кромки вечной Тьмы, за бурунами океанических течений, скрывается крупный остров, именуемый Америка, по имени одного удачливого купца. Там живет такой же народ инка, как и на Западном материке Великой степи, только на Великой степи материк Америка в шесть раз больше скромного острова… — Инка? — не выдержал Ромашка. — У нас инков давно истребили, лет триста назад. — А на что вы надеялись здесь? — метко спросила сестра Лена. — Слишком много крови, слишком много зла. — Рахмани заговорил словами Учителя. — Раньше никто не считал Янтарные каналы. До того, как на Великой степи произошло последнее восстание против власти сатрапов. В те страшные годы, отдаленные от нас десятью поколениями, захлопнулась почти половина древних торговых путей. Каналы были всегда: одни зарождаются, как юные побеги, другие дряхлеют, обезвоживаются и гибнут, как гибнет всякая сущность и явление, подвластное творцу… Но после страшных войн Великая степь начала удаляться. Если кровь будет литься дальше, Великая степь непременно покинет сестер. — Ну и что ужасного? Пусть себе летит… — Мир придет в упадок. — Саади попытался не замечать очевидной глупости. — Мы надеемся только на вас. Зеленая улыбка почти полностью искоренила то, что вы называете волшебством. Ведьм и травников жгут заживо, жгут их книги и инструменты. На Хибре иначе, но ничем не лучше. Султаны Горного Хибра и шейхи Аравии не поступают со знахарями столь жестоко, но магия тоже запрещена. В результате разумных нелюдей становится все меньше, могучие колдуны навсегда переселяются в проклятые города Гипербореи, Янтарные каналы еще больше хиреют. — Жгут заживо? Опа… — растерялся Аркадий. — У нас тоже жгли, но давно, в Средние века. — Одну секунду! — всполошился Ромашка. — Верно ли я вас… тебя понял? Ты боишься, что, когда полностью истребят магию, у вас захлопнутся все каналы, и планеты навсегда потеряют друг друга? — Ты меня верно понял. — Тогда понятно, почему мы для вас потеряны, — опечалился Толик. — Тут сплошные материалисты… — А почему вы закрываете лицо? — спросила Настя и покраснела. — Если вы нам улыбнетесь… мы что, превратимся в камень? — Позже, — сказал Рахмани. — Вы наверняка не превратитесь в камень, но еще не пришло время. — А вы во что верите? — тихонько спросила Лена. — В какого бога? Саади вздохнул. Внезапно оказалось, что совсем непросто рассказать посторонним людям о трепетном биении священного огня… — Главный огонь Бахрама составляет основу священных огней провинций. Так было века назад, и так будет, пока на тверди Хибра живут дети Авесты. Огонь Бахрама составляли шестнадцать видов огня, которые жрецы собирают из домашних очагов, принадлежащих разным сословиям… Пятнадцать частей пламени собирали служители Праведного, пока мрак не распускал звездные крылья над миром. Когда воцарялся вечерний покой, процессия возвращалась в храм, младшие жрецы приподнимали чашу, чтобы все дети Авесты могли впитывать силу, необходимую каждому человеку для победы над злом. Ибо победить зло — это всего лишь означает победить темную половину бога внутри себя. Дети Авесты были первыми, кто сказал миру — нет вне нас злых и добрых духов, есть единый Премудрый господин сущего, крылатый Ормазда, и в каждом из нас скрыты две его ипостаси… — А дальше?.. — шепотом спросила сестра Лена. Рахмани отпил из фляги. Он слышал, как в операционной Зоран спит с зашитым животом. Внутри него больше не было уршадов. Без подсказок и колдовства Саади сквозь стены слышал спокойное дыхание друга. Итак, он не зря проделал этот путь. Маги четвертой тверди сумели спасти человека. Такого еще не знала история. — …Над вечерними площадями раздавался бой кожаных барабанов и пение струн рубабов. Огонь возвращался к алтарю, а там уже его ждали мы, мальчики в чистых одеждах и масках. Мы стояли на коленях, пели гимны и держали в руках сосуды со свежей, пенящейся хаомой, ее надлежало пролить на алтарь. Старцы первыми пили пьянящий напиток, затем к чашам подходили уважаемые горожане, наше пение становилось все громче, затем кто-то из юношей начинал вращение в круге… Мы молили Господа послать нам шестнадцатый огонь. Шестнадцатый добывать тяжелее всего, он происходит от удара молнии о дерево. Зато он свободен от человеческих желаний и мрачных устремлений, это единственный божественный огонь. Лишь с помощью шестнадцатого огня можно вдохнуть жизнь в Камень пути. Одноглазые старцы надежно хранили шестнадцатый огонь для того дня, когда к нам в руки попадет живой Камень пути. Этот счастливый жребий выпал мне. Учителя говорили мне, что четвертая твердь приемлет всех богов. На вашей светлой планете боги сливаются в единой сущности… — Ни хрена у нас боги не сливаются, — вздохнула Настя. — Вон, каждый день передают, как из-за религии убивают. — Она отошла и повернула к себе черный ящик с серым стеклом. — Или бомбы взрывают, — поддакнул бородатый Аркадий. — Давайте пить чай. А мы вам пока прессу дадим полистать. Некоторое время Ловец с помощью Ромашки постигал новейшую историю планеты Земля. — Укуси меня бешеный скорпион… Снорри, он говорит, что австрийского герцога застрелит какой-то идиот, и после этого начнется война на весь континент. Причем войну развяжет Пруссия… — Но это немыслимо! — захохотал Два Мизинца. — Пруссия — самое мирное государство на свете. Это страна менестрелей, художников и строителей чудесных храмов. На Зеленой улыбке в Пруссии даже мальчишки не дерутся… — А на других планетах дерутся? — спросила Настя. — На Хибре Пруссии нет. А на Великой степи она еще не стала единой империей. Может быть, никогда и не станет. Это всего лишь провинция, союз германских племен, подчиненный Фивам. Сейчас… в смысле, в тот момент, когда мы покинули Великую степь, там правил диадарх Сулий, ставленник Леонида. Мальчишки там дерутся, если вам это интересно. Но дерутся не так, как здесь… Начиная с восьми лет мальчики обращаются к наставнику либо к командиру квартирующих в городе гоплитов и получают разрешение на дуэль. Дуэль может быть одиночной, парной или кварта на кварту. Но не больше. Девушки смотрели на Ловца выпученными глазами. Толик с улыбкой потирал руки. — Снорри, я, кажется, понял… — Рахмани оторвался от вороха цветных журналов. — Часы четвертой тверди заведены примерно на два столетия раньше, чем часы Зеленой улыбки… — Всего два столетия? — расхохотался Снорри. — Ну уж нет. Тут разрыв тысячи лет. Смотри, все эти летающие лодки… а Камни пути? Когда такое смогут сотворить ваши ученые? Никогда! — И все же, все же… — уперся Саади. — Я сделал простой подсчет, от года, когда на четвертой тверди родился Спаситель. Получилось, что на Зеленой улыбке австрийского герцога застрелят примерно через сто двадцать лет. — Если он вообще у вас родится, — добавил Ромашка. — Что сказал лекарь? — разволновался водомер. — Он говорит, что в наших мирах герцог может не родиться. — Интересно… Значит, на Хибре эта страшная война… о которой столько картинок… начнется только спустя пятьсот лет? — Необязательно, — предположил Рахмани. — Зеленая улыбка — самая старшая, но многих войн на ней не было. Искандер там мало воевал… — А кто такой ваш Двурогий Искандер? — спросила Лена. — Так они зовут Александра Македонского. — Ой, — покраснела сестра Настя. — Мне так трудно пока все это переварить… Выходит, что через сто двадцать лет у них начнется Первая мировая, а еще через двадцать пять лет — Вторая? — Мировая? — удивился Снорри. — Что вы имеете в виду? Как могут воевать все страны одновременно? — Все может произойти, — остановил его Рахмани. — Но мне почему-то кажется, что на Хибре все будет совсем иначе… В телевизоре внезапно кто-то заговорил, быстро и сердито. Два Мизинца в испуге подпрыгнул на месте. — Мне изменили лицо, высветлили волосы и глаза, я стал похож на норвега, чтобы не впитывать лишнюю ненависть там, где придется проводить годы в поисках Камня… — закончил Рахмани. — И теперь вы ищете этот камень? — вежливо спросила девочка Лена. — Мы его нашли, — сказал Рахмани. — Камень пути открыл нам Янтарный канал. — Значит, с нашей Земли теперь открыт проход на вашу Зеленую улыбку? — Нет, не на Зеленую улыбку, а на Великую степь. Хотя… Разве кто-то может точно сказать, благо это или нет для всех нас? — осекся Рахмани. — Но, к несчастью, проход уже закрылся, потому что Камень пути умер в воде. — Вы только послушайте, что творится! — В зрачках сестры Насти прыгали голубые отражения. — В бессознательном состоянии несколько милиционеров, совершено нападение на районное отделение… Ого, увезли в реанимацию их начальника, капитана какого-то. Камеры наблюдения сняли двух женщин: одну — маленькую, другую — высокую, с двумя ножами, похожую на индуску. И с ними волосатый негритенок… — Что за бред? — фыркнул Аркадий. — Они совсем сдурели. У них уже негры на ментов кидаются! — Вы можете показать ваш Камень пути? — повернулась к ловцу сестра Лена. — Я могу показать такой же… мертвый. — Саади запустил руку в подсумок. — Это и есть ваш Камень? — с непонятной интонацией спросила Лена. — Да… — Рахмани с нежной гордостью погладил мертвого проводника. — Вызвано подкрепление с поисковыми собаками… район оцеплен… в городе введен план «Перехват»… поступили сведения, что преступления связаны с разборками на тему контроля за уличными путанами… — бубнил мужской голос в ящике. Лекари с улыбкой переглянулись. — Дом Саади, отчего она смеется? — нахмурился Два Мизинца. — Она не смеется… — Ловец Тьмы замолчал, потому что у него внезапно закончились слова. Ромашка и Лена почти синхронным движением сунули руки за пояса и вытащили… Они небрежно, будто свалившихся за пазуху древесных жаб, вытащили два Камня пути. И оба светились!! Затем Лена сотворила совсем уж немыслимое колдовство, от вида которого Два Мизинца не выдержал и спрятался за занавеску. Девушка открыла дорожную суму из грубого льна, похожую на ту, какие в Горном Хибре носят нищие дервиши, и извлекла оттуда… еще один живой Камень!! И передала его Саади на раскрытой ладони. — Он уже старый, мне не нужен. — Она потешно потерла свой маленький курносый носик. — Батарея там еще тянет, только заряжать надо почаще. А вот симку придется вам вставить свою. Но пока можете пользоваться этой. Берите, что же вы? Саади протянул одеревеневшую руку. Камень пути был одет в мягкое прозрачное стекло — еще одно доказательство необычайной мощи местной науки. На Зеленой улыбке Саади видел немало цветных витражей в храмах и прозрачные стекла во дворцах вельмож. Но гибкое, мягкое и теплое стекло могли придумать лишь могущественные чародеи на четвертой тверди! — Скажите что-нибудь, скажите! — стали советовать со всех сторон. — Да они нас просто разыгрывают… — Хороший розыгрыш. Особенно вот этот, весом с тонну… — Или скрытая камера? — Але, але, уважаемый Рахмани, вы меня слышите? — мурлыкнуло в ухе Ловца. Лена нарочно отошла подальше в коридор. — Тогда… что же нам делать? — Рахмани показалось, что мир затрещал по швам. — Если это всего лишь для болтовни… Как нам получить аудиенцию у властителя? — У нас есть президент. Только он не в Петербурге, он в Москве. — Москва? На Зеленой улыбке такой город есть, — поежился Снорри. — Там не слишком уютно. Бесчинствуют бояре князя Василия, холопов закапывают по самую голову в землю, жен бьют прилюдно кнутами, а честному путешественнику вроде меня негде даже провести ночь… — Да вы к президенту на прием все равно не попадете, — усмехнулся Ромашка, затягиваясь сигаретой. — Здесь, в Питере, есть губернатор. Но ни придворных магов, ни Янтарных каналов. Хотя деньги для городской казны губернатор собирает исправно. Туда вас тоже не пропустят. — Мы верили, что император будет рад нам… — Нет никакого императора, воин! Все присутствующие в комнате вздрогнули и даже подпрыгнули на месте. Женщина-гроза, как всегда, появилась внезапно и совершенно бесшумно. На сей раз она, несмотря на запертые двери, влезла змеей через верхнюю открытую форточку одного из высоких окон. Рахмани втянул в пальцы голубые молнии, Настя охнула и вцепилась в плечо Аркадия. Два Мизинца свалился с гардины, потянув за собой занавеску. Только Поликрит ровно посапывал, укрытый тремя простынями. — У них нет императора, — мрачно подтвердила Женщина-гроза. — Я все выяснила, воин. Их Мегафон — это всего лишь машина. Очень большая и очень сложная машина, но ее создали не маги. Машина собирает деньги, за это она заряжает жизненной силой Камни пути… — Ты ранена? — перебил Рахмани. — У тебя кровь на лице. — Это неважно, — отмахнулась Марта, спрыгивая с подоконника на ковер. Она прыгнула сквозь заросли зелени, но ни один цветок не пострадал. — У нас мало времени. Я нашла единственную ведьму. Мы заехали навестить Зорана, встретимся позже… Важно и печально другое, Рахмани. Здесь нет магов, друзья мои. Их здесь вообще нет, ни лесных, ни озерных, ни черных, ни белых, никаких. На этой удивительной тверди никто не умеет пробивать каналы. Земляне слушали странную окровавленную женщину с тревогой, не понимая ни слова. — Рахмани, у меня в руках было четыре живых Камня, и ни один не открыл мне Янтарный канал! Можешь выкинуть эту бесполезную вещь. — Марта горько рассмеялась, указав на голубую реликвию, которую бережно баюкал Ловец Тьмы. — Вы не поверите, друзья мои, для чего землянам Камни пути. Они с их помощью переговариваются на дальних расстояниях. Это все. Больше они ничего не умеют. — Но… как же тогда? — Рахмани почему-то сразу поверил. Какой-то части его души хотелось протестовать и драться от обиды, но трезвым умом он сразу поверил домине. И вместе, одновременно, как это случалось уже десятки раз, они подумали об одном. — Но Зорану ведь лучше! — Покажите мне его. — Это жена нашего друга Ивачича, — обратился к лекарям Саади. — Позвольте ей навестить мужа… Иначе она пройдет и без вашего разрешения. — Сколько же вас всего? — всплеснула руками маленькая Лена. — …Мне было предсказано, что мой одноухий муж погибнет у меня на руках. — Марта наклонилась и поцеловала Зорана в потный горячий лоб. — Я давно подготовилась к этой утрате. Теперь я почти счастлива… Но настоящая беда случится чуть позже. Здесь нет колдунов. Одна я не сумею раздавить всех последышей. Уршады убьют всех на этой планете. — Не беспокойся, Женщина-гроза! Всех последышей изловили и утопили в спирте. — Сгорая от нетерпения, Снорри подпрыгивал в дверях палаты. — Можешь сама их увидеть! Великий лекарь Ромашка поймал всех… — Вы должны немедленно кинуть их в огонь! — Женщина-гроза обернулась так резко, что замолчали и отшатнулись все. — Рахмани… передай это тому, кто спас моего мужа. Лучше пока оставайтесь тут. Впрочем, Кеа найдет вас… Она распорола пояс, выложила на тумбочку три крупных сапфира и умчалась. — Но ведь… ведь это ее показывали по телевизору, — сдавленно охнула Настя. — Это она… они убили милиционеров. — Убили?! Не может быть. А что такое «ми-ли-ци-о-не-ры»? — осведомился водомер. — Это… как вам объяснить? Стражи порядка, понимаете? — Теперь понятно. Когда Поликрит проснется, мы пойдем к губернатору, и там все разъяснится, — постановил Рахмани. — Мы расскажем, кто мы такие, и вместе примем верное решение. Марта Ивачич никого не убивает из прихоти… Толик, ты покажешь нам дорогу? — Вас арестуют. — Толик смотрел без тени иронии. — Слушайте, если ваша Марта грохнула мента, тем более при исполнении, — это беда… — Ага, вы, в лучшем случае, — огребете по почкам и окажетесь в кутузке, а его, — сестра Лена мотнула головой в сторону храпящего гиганта, — его сразу пристрелят. А потом скажут, что никого не было. — Как это «не было»?! — опешил Ловец. — Сдается мне, дом, я догадался, в чем тут корень зла! — ахнул водомер. — Наверное, ваш губернатор — игрушка в руках иноземных врагов. — Игрушка? — удивились лекари. — Вы можете нас не бояться, — доверительно продолжал водомер. — Вы спасли лучшего друга дома Саади, мы вас не выдадим стражникам. — Стражникам? — открыл рот Анатолий. — Сдается мне, что подлые бритты захватили ваш чудесный город, — заговорщицки подмигнул Снорри. — Повсюду их латинские письмена, повсюду развешаны флаги с их противными голыми женщинами… Мы понимаем, что каждое слово может стоить вам жизни, мы не требуем от вас отваги… — А ведь он в чем-то прав, — рассмеялась Настя. — Сначала «Форд» построили, затем — «Ниссан», теперь — китайский город затевают. Обложили, проклятые… Снорри жалобно оглядывался, не понимая, отчего русские смеются. — Английские слова давно всех достали, — объяснил наконец Толик. — Но губернатор тут ни при чем. Жизнь такая. Сволочная. — Скажи мне, о… — Рахмани запнулся. Он робел теперь называть эту тоненькую девочку по имени. — Скажи мне, о, Елена, что вы делаете, когда ваши Камни пути умирают? — Умирают? — Земляне снова непонимающе переглянулись. — Поставите новый аккумулятор и ройте каналы, сколько хотите. — О, Елена, это слишком дорогой подарок. — Рахмани вежливо протянул Камень обратно. — И вовсе не дорогой, — отмахнулась девушка. — Это устаревшая модель. Видишь, какой экран хилый? Ну, ничего страшного. Денег на счет подкинешь, и оживет как миленький. Смотри, вот здесь номер в кармашке записан… — Покажите-ка ваши деньги, — очнулся вдруг Ромашка. Рахмани послушно развязал кошель и высыпал на стол серебро. Воцарилось молчание. Лекарь и сестры переглянулись с ошарашенным видом. — Кто это?.. Кто это такой на вашей монете? — Настя нерешительно потрогала влажный металл. — И что здесь написано? — Здесь написано… что это пресветлый монарх Ютландии и фьордов, Георг Второй, покоритель Вечной Тьмы. — Неплохо, — кашлянул Ромашка. — Нет, уважаемый Рахмани, у нас эти деньги не подойдут. Мы вам дадим немного рублей, да много у нас и нет… Вот, теперь вы сможете оживить телефон. Девушка рассмеялась, глядя как Ловец Тьмы сосредоточенно трет между пальцами бумажные купюры. — Нет, это мы вам должны деньги за спасение нашего друга. Вы спасли не просто племянника герцога, он настоящий герой своей страны… — Это исключено, — жестко заявил Ромашка. — Ни денег, ни ценностей мы не возьмем! И камешки ваши не забудьте. Он накинул на белый халат пиджак и ушел курить на крыльцо. В щель хлынул поток серого света и рев просыпающегося города. — Берите, берите, не стесняйтесь. Эти копейки даже не вздумайте отдавать! — затараторила Лена. — Иначе мы обидимся. Эти двести рублей вам надо положить на счет, Настеньке к метро по пути, она пойдет с вами и покажет, как это делается. В ближайшем пункте оплаты закинете на счет Мегафона… — Вас не примет ни один городской чиновник, — угрюмо подтвердил Аркадий. — Страшно далеки они от народа, знаете ли… Вот вам живой пример — Толик. Он прошел всех чиновников, снизу доверху, и что? Только наслушался оскорблений. — Ему и угрожали, кстати, — добавила Лена. — Толику можно верить, — сочувственно кивнула Настя. — Он у нас, бедняга, так пострадал, пока по своим турнирам рыцарским мотался… — Как пострадал? — наклонился к девушке Рахмани. — Как, как… Квартиры лишился, вот как. И никто помочь не может. Обдурили их с покупкой, и деньги пропали, и квартира, — понизила голос медсестра. — Что, не понимаете? Дом у него отняли, квартиру. Все всё знают, а сделать ничего не могут. Эти аферисты, они нагрели человек сто… И судиться там не с кем, они и на суд не являются. Толик вон второй год как жену бывшую, с дитем, отправил в область, к бабке, а сам ночует прямо здесь. Только ведь второй раз не накопишь, сейчас цены другие… — Да к чему вся эта болтовня, — скривился Аркадий. — Все равно ему никто помочь не может… — Постойте! Вы упомянули, что обидчики, отнявшие дом, известны? — удивленно перебил Саади. — Еще бы! Только концов не найти. Они собрали бабки, этажей пять подняли и бросили. Теперь стройка под арестом, непонятно кому принадлежит, цены выросли в шесть раз, достраивать некому. Зато там… — Аркадий многозначительно показал пальцем в потолок, — там хорошо нагрелись. Потому никто не арестован. Рахмани послушал, хорошо ли спит Зоран. Затем внимательно поглядел в глаза Снорри. В ответ Два Мизинца сделал своими прославленными пальчиками сложное движение, которое на тайном языке ютландских воров означало — ставка принята. — Сколько времени будет спать мой друг? — Наркоз еще будет длиться часа четыре. Но вы не беспокойтесь, — засуетилась Настя, — у Толика — золотые руки. Он все вычистил и зашил идеально. Да и мы не уйдем, вас не бросим. Правда, Аркадий? — Да какая уж тут пересменка, — отмахнулся Аркадий. — Надо придумать, как… коня вашего спрятать. Пожалуй, этот вход мы запрем. Леночка, напиши табличку, что авария водопровода, пусть идут через терапию. — Я пока не представляю, сколько длятся на вашей тверди четыре часа, но с удовольствием проведу это время в приятной беседе, — заявил Рахмани. — Теперь я хочу услышать все медленно и по порядку. Я должен успеть перевести для моего уважаемого друга. Он… э-э-э… большой специалист в вопросах права. Итак, кто отобрал у лекаря Ромашки дом? 12 Воин и гроза Огромный драккар с разгневанной богиней на носу несся на нас, и Одноглазый Нгао не мог ничего поделать. Он мог только бессильно рычать и стрелять по тем молодцам из его команды, кто пытался спастись вплавь. Вплавь спасались немногие. Следует отдать должное знаменитому пирату — он дал залп из пушек. И даже нанес бронзовому чудовищу некоторый урон. Несколько шипов на носу драккара погнулись. Одноглазый в последнем порыве ярости выхватил саблю и замахнулся. Как будто кто-то собирался вести с ним поединок. Я видела его кривые ноги снизу, из-под лодки, он в ярости колотил по палубе каблуками. Я могла бы вылезти, но бежать было некуда. Рядом с моим убежищем столпились преданные подручные Нгао, они собрались дать последний бой. Посланец ада в последний момент сменил курс и ударил нас в бок. Вода хлынула в трюмы с оглушающим ревом. Я была уверена, что джонка мгновенно затонет, однако таинственный враг не спешил выдернуть таран. Страшный лик богини нависал над нашей палубой на высоте в двадцать локтей. Оттуда, сверху, протянулись мостки, клыки воронов воткнулись в палубу, по ним, лязгая доспехами, начали спускаться… тяжеловооруженные пехотинцы. Я не могла поверить своим глазам! Эти загадочные солдаты, без штандартов и флагов, принадлежащие неизвестной армии, шли неколебимо и решительно. Они наступали, как войско каменных истуканов! Никто из команды Нгао не спасся. Сам атаман и еще полдюжины его верных псов дрались, как черти, но их перебили. Нгао и еще троих ближних помощников скрутили живьем. Их связали и поставили раскаленные клейма на щеках. Кто-то прыгал в воду, но плыть ловцам удачи стало некуда. Пиратская деревня и порт оказались сожжены дотла. В акватории кружили лодки с фонарями, с них добивали плывущих и подбирали всплывающие тюки с добром. Когда Корона осветила бухту, скалы вздрогнули от ужаса, стало видно, что натворил беспощадный враг. Убитых пиратов, мужчин, женщин, стариков развесили на берегу. Могильщики кружили над ними ленивыми серебристыми тучами. Городок сровняли с землей. Враг сохранил в целости лишь два маяка, но их сожгли позже, когда драккар покинул владения пиратов. Бывшие владения бывших пиратов. Много позже в обители Хрустального ручья я узнала, что в пиратской деревне повесили и сожгли сотню женщин и больше сотни беспомощных мужчин — раненых, увечных и стариков. И почти три сотни взрослых, крепких ловцов удачи, отдыхавших на берегу, смоливших суда и точивших ножи для следующих походов. У причалов затопили две джонки. Моряки с драккара высадились на рассвете, когда пиратская деревня еще спала. Конечно же, Одноглазый Нгао назначал караулы, но за время его двухмесячного отсутствия караульные расслабились. Никому из бандитов, зимовавших в тайной гавани, не могло прийти в голову, что появится достойный противник. Пираты основали базу девятнадцать лет назад, и за эти годы ни один имперский военный корабль не отыскал входа в бухту… Драккар вылетел из тумана бесшумно и дал несколько залпов из пушек. Когда на берегу загорелось все, что могло гореть, по сходням спустились закованные в броню, вооруженные пистолями и топорами молчаливые бойцы и устроили бойню. Уцелевших пиратов пытали, заставляя откапывать зарытые драгоценности. Им обещали сохранить жизнь в обмен на награбленное золото, но всех обманули. Пиратское добро грузили на страшный драккар почти целый день, и наверняка приспешники Нгао не открыли всех своих тайн. Меня не взволновали эти смерти. На месте капитана сказочного корабля я поступила бы так же. Только я пытала бы не мужчин, а женщин. Это действует на мужчин гораздо сильнее. Уверена, я добыла бы из тайников поселка гораздо больше богатств… А с капитаном я познакомилась очень скоро. На палубу спрыгнул молодой мужчина, практически моих лет. В полумраке я не видела его лица, только кудри. А еще — свет падал на носки сафьяновых сапог прекрасной выделки. Я не видела его лица, однако сразу ощутила… нечто. Я слышала, как ровно бьется его сердце, я вдыхала аромат его ярости, его жажду к жизни и к подвигам… Вероятно, сегодня я уже перевалила свою срединную вершину, а может быть, прошла только треть пути. Никому не ведом его срок. Так или иначе, я набралась мудрости, но до сих пор не могу объяснить то, что произошло далеким утром на палубе. Он спрыгнул, как голодный пардус. И как голодный пардус, он моментально увидел и услышал все, что происходит вокруг. Он отдавал команды своим бородатым бронзоволицым воинам, а сам не делал лишних движений. Мимо него тащили мешки с жемчугом и золотыми кубками, но этот странный человек равнодушно отворачивался. Недалеко дрались и стреляли, а мне стало все равно. Я изо всех сил налегла на борт лодки и выкатилась наружу. Нет, конечно же, я вру. Я всегда вру себе, когда думаю о нем. Потому что иначе невозможно оставаться в трезвом рассудке. Я выкатилась наружу, поскольку страшно испугалась, что с ним что-то произойдет в мое отсутствие. Я испугалась, что этого совершенно незнакомого мужчину убьют, и я не сумею защитить его. Или он сбежит обратно на свой огромный корабль и улетит к звездам… Кто-то бежал на него сбоку, целясь из ружья, а удивительный незнакомец стоял и смотрел на меня. А мне почему-то было спокойно и радостно от того, что можно просто лежать ничком и слушать, как заполняются водой трюмы. Почему-то я не сомневалась, что этот отчаянный воин спасет меня и успеет уклониться от выстрела, который вот-вот разнесет ему голову… Он успел. Тогда я впервые увидела, как пляшет брат-огонь. И увидела лицо воина. Нет, скорее — лицо печального бога. Ломаные молнии сорвались с его пальцев, ружье взорвалось в руках хинца, он упал и стал кататься, схватившись за горящее лицо. — Кто ты такой, воин? Я спросила почти беззвучно, во мне не осталось сил на крик. Он снова улыбнулся и тряхнул светлыми кудрями, удивительно светлыми для обветренной смуглой кожи. Сама того не ожидая, я назвала его именем, которое осталось с ним навсегда. Отец и наставники подарили ему несколько имен, но в минуты, когда человек забывает отцов и наставников, я называла его — воин. Жестко, больно и сладко. Именно так, как он умеет любить. Еще четверо набросились на него, они вылезли с ножами в зубах из кормового люка. Один навел арбалет и успел выстрелить. Я слышала, как прозвенела тетива, я слышала, как с сухим щелчком освободился ударник, но ничего не могла поделать. Если бы стреляли в меня, я станцевала бы танец «аиста», заставила бы их опустошить колчаны, а потом мы поговорили бы на языке стали. Короткая стрела проткнула незнакомца насквозь, почти сразу его ударили ножами. Кудрявый юноша стоял и улыбался, глядя мне в глаза. Двое его солдат, белоголовые, дикие, закованные в латы, уже спешили. Они выстрелили трижды, со страшным грохотом и вспышкой. У ближайшего хинца оторвало руку, второму разорвало живот. Второй кудрявый юноша дрался на ножах с уцелевшими пиратами. Третий юноша, точная копия второго, появился из-за мачты и выплюнул вверх сгусток пламени. В «вороньем гнезде» истошно завопили: там прятался кто-то из команды Нгао. — Ты умеешь творить миражи? — Меня учили этому с детства. — Где же учат такому колдовству? — Это не колдовство. Это сила разума. — Кто ты такой, воин? Он поднял меня и понес наверх, навстречу жерлам пушек и распахнутой пасти деревянной девы. Его закованные в сталь рыцари стреляли в пиратов из многоствольных аркебуз. Разбойников даже не подпускали для ближнего боя. Многие плакали, становились на колени и молили о пощаде. Наверху, при свете факелов, меня изумила его кожа. Я сразу догадалась, что этот человек родился смуглым, почти как я, но после его переиначили. Его жесткие кудри стали светло-русыми, а глаза обрели обманчивую пустоту бутылочного стекла. Я спрашивала его на разных языках, а юный капитан молча купался в звуках моего голоса. Мне стало страшно, когда я разглядела глубину пропасти, куда нам вместе предстояло падать. — Ты слышала о народе парсов? — Да, я слышала, что огнепоклонников на Хибре боится трогать даже султан. Он с трудом скрыл удивление. — Ты слышала о Плавучих островах? — Про них слышали многие, но никто там не бывал. — Я там был, — просто сообщил он, любуясь моим жадным любопытством. Где-то внизу дважды грохнуло, небо озарилось вспышкой, силуэт драккара отразился на скале. В его восхищенных глазах я увидела волны моих волос, отливающих булатной синевой. Мои губы вздрагивали от близости его щетинистого подбородка, как вздрагивают нежные кораллы под неспешными тропическими приливами. — Я был на Плавучих островах по поручению императора Кансю. — Так ты наемник? — сокрушенно выдохнула я. — Ты воровал чудесных нюхачей для императора страны Бамбука? — Нет-нет, Кансю нанял меня на военную службу, — улыбнулся юный капитан. — Пиратские флотилии наносят империи серьезный урон, никто не мог выследить их тайные гавани и ремонтные доки. — И как же ты сумел, воин? — Это мой секрет. — Позволь, я разгадаю твой секрет? — Я буду рад признать твое превосходство, но вначале скажи — ты жена капитана Нгао? Я захохотала, запрокинув голову. Обычно мужчины растекаются воском, когда слышат такой смех. Он скрипнул зубами, но сдержался. — Я не успела стать его женой, герой. Нгао украл меня вместе с двадцатью шестью мешками пряностей. Но я успела стать женой многим, если это гложет твою душу. — Я счастлив, что тебя не придется повесить вместе с Одноглазым. — Он разжал губы, и на песчинку я увидела ухмылку пардуса. — Теперь разгадывай мой секрет. — Такие корабли не строят в известных мне портах. — Да… Этот драккар построили на норвежских верфях Зеленой улыбки. — Твои моряки подобны львам, они отращивают белые гривы и белые бороды, а лица их подобны коре дуба. Они рассыпают порох, как песок, воду они тоже не ценят, они перекликаются на незнакомом наречии… — Да, богиня. Я собирал команду из самых отчаянных рубак. Это младшие сыновья ютландских и норвежских ярлов, им нечего терять в своих фортах, кроме чести. Их закон — война, их постель — кольчуга, их бог — далекий Тор… На пару песчинок я задохнулась от восхищения. — Тогда я знаю твой секрет. Такие, как ты, умеют создавать Янтарные каналы. Потому что нет устойчивого канала, способного пропустить с одной тверди на другую столь огромное судно с командой, — пришла очередь юной Женщины-грозы наблюдать за удивлением Саади. — Я слышала о поклонниках огня, мне рассказали… Матери… — А я знаю твой секрет. — Его улыбка была подобна внезапно расцветшей розе. Меня неудержимо повлекло в омут этой улыбки. Так в детстве мне случалось застывать на веревочном мосту, подвешенном над порогами Леопардовой реки. Глубина пугает, чарует и манит, и, чем дольше ты смотришься в нее, тем неотвратимее кажется следующий шаг вниз. — Я знаю, ты одна из тех, кого называют Красными волчицами. Он снова улыбнулся и снова поразил меня прямо в сердце. — Отчего так получается, что нам не скрыть друг от друга тайны? — засмеялась я. — На твоих руках следы веревок. — Он нежно потрогал мое запястье. — Ты подоспел вовремя, воин… — неожиданно для себя мне захотелось поведать ему о своих мытарствах. — Это ведь твой корабль? — Не только мой. Он построен на деньги Слепых старцев. Я еще должен общине шесть тысяч полновесных мискалей золотом. — Никто не видел Слепых старцев… Но это неважно. Значит, у меня появится большая удобная клетка? Он не засмеялся. Вместо этого он трижды поцеловал мое запястье, и, клянусь Смеющейся луной, я готова была отдаться ему в тот же миг! — Мне кажется, что клетка появилась у меня, — очень серьезно произнес он. — Почему ты так упорно хочешь меня покинуть? — Потому что меня ждут в стране Бамбука. — Мы все равно направляемся в страну Бамбука. Я отвезу тебя… — Не продолжай, воин. Меня уже три года ждут в обители Хрустального ручья. — Вот как… Это серьезная и знаменитая школа. Однако у тебя будет время подумать, — уклонился он от дальнейшей перепалки. Мне выделили поистине царскую каюту и ничем не сдерживали мое любопытство. Мне разрешили среди груды награбленного выбрать мои вещи, и никто не проверял, что я выбрала. Я бродила по скрипящим переходам драккара, а белогривые богатыри в шрамах и гнутых доспехах поглядывали на меня косо и жадно. От них несло мужским голодом, но никто не посмел даже коснуться меня. Позже, когда джонку Нгао затопили и драккар беззвучно заскользил над водой, команда собралась для общей молитвы. Угрюмые парни склонили колена, хором пропели несколько гимнов в честь павших. Убитых в бою оказалось шестеро, их завернули в саваны вместе с оружием, каждому подсыпали серебра и медленно опустили за борт. Молитвой руководили двое старцев, молодежь слушалась их беспрекословно. Между старцами на палубе поставили корзину с… нюхачом. Точнее, там находились сразу два нюхача. Затаив дыхание, я следила за тем, как мой кудрявый капитан кормит малюток фруктами прямо из рук. Вспыхнули факелы, и седобородые старцы оказались совсем не старыми, крепкими, широкоплечими мужчинами. Они сели с кудрявым юношей за один длинный стол, они сдвигали кубки и обращались к нему с большим почтением. Пока они неспешно обсуждали итоги похода, я незаметно проскользнула вниз. Мне не давала покоя тайна, заставляющая дивный корабль двигаться. Мы не поднимали парусов, но шли со скоростью, недоступной лучшим пятимачтовым баркам. Перегнувшись через поручень, я дважды с изумлением наблюдала, как мы пролетели в локте над торчащими из воды коралловыми уступами. Я никак не могла разглядеть рулевого. Кормовая надстройка на этом удивительном судне обходилась без люков, трапов и дверей. По каким признакам рулевые меняли курс в шхерах? Как ухитрялись на такой скорости уклоняться от выплывающих из тумана каменных пальцев? Как вообще драккар поворачивал, если, судя по всему, его руль не доставал до воды?.. Но главная загадка заключалась в ином. На верхней палубе продолжалось шумное застолье, звенели кубки, слышались заздравные речи и взаимные восхваления. Свистел ветер, раскачивая на мачтах неведомые вымпела, по реям бесновались голубые огни, кряхтел дубовый рангоут, далеко внизу океан с рычанием кидался на обломки островов… Никто не торопился поднимать паруса, никто не травил лини, не разматывал канаты, не таскал балласт. Наверху вообще не было команды, только вооруженные сыновья ярлов… Здесь пахло чуждым, черным колдовством. Даже чайки не садились отдохнуть на реи, словно чувствовали опасность. Игривые дельфины уплывали подальше в море. А за кормой драккара надолго повисал невидимый, но для Красной волчицы вполне осязаемый след. Мелкая морская живность, попадая к нам в фарватер, всплывала кверху брюхом… Я осмотрела направляющие для подачи ядер из погребов, о таком новшестве я раньше даже не слышала. Я трогала красивые и сильные механизмы, которые позволяли класть и снова поднимать мачты. Наконец я встретила матросов… Я побывала возле пушек, где наготове стояли канониры и горели факелы. На верхней палубе меня потрясли баллисты. Несомненно, их дальнобойность была вдвое выше, чем у сухопутных машин, которые таскали за собой армии Искандера. Рядом с баллистами, укрытые мокрой тканью, лежали бочки, набитые порохом с железными осколками и смолой. Я представила себе, какие разрушения может нанести такой снаряд, и ужаснулась. Я сказала себе, что если из одной такой баллисты выстрелить по городу, то сгорит целый квартал… Ниже артиллерийских палуб мне встретились беловолосые люди возле насосов. Не расслабляясь, положив сильные руки на коромысла, они ожидали приказа качать воду. К счастью, драккар вовсе не был поврежден. Я встретила особых матросов, которым вменялось в случае течи перекрывать проходы между частями корабля. Капитан назвал эти части переборками. Каждый матрос стоял навытяжку у своего люка и готовился наглухо его запереть. Однако, чем дольше я бродила по этой громадине, тем больше убеждалась, что главных тайн мне не откроют. Многие двери оставались крепко запертыми, а ниже матросских кают хода не нашлось совсем. Я прошла оба длинных коридора дважды, от кормы до носа, заглядывая в склады и кубрики. Марта Ивачич с детства отличалась упрямым любопытством, особенно если задевали ее самолюбие. Итак, я прошла оба длинных коридора, соединенных короткими, я встретила четыре трапа, ведущих наверх, и — ни одного вниз. Я старательно прислушивалась, что происходит внизу, а, по моим расчетам, внизу еще оставалось на двадцать локтей пустого трюма. Пока Корона находилась в зените, северяне успели многое. Они подожгли маяки, они взорвали за собой проход в скалах, вытащили из трюмов пиратской джонки все, что смогли, и освободили рабов… Да-да, я не оговорилась, этих ленивых трусливых крыс освободили, а вот я немедленно приковала бы их к веслам. Но оказалось, что моему спасителю не нужны гребцы. Признаюсь, у меня потемнело в глазах, когда капитан привел меня на нижнюю пушечную палубу драккара. Сюда притащили все, что нашли на берегу и в трюмах Одноглазого. Самого великого пирата привязали тут же, видимо, чтобы испортить ему пищеварение в последние часы перед казнью. Чаши из белого арабского золота, украшенные топазами, серебряные амфоры с росписью греков. Литые золотые слоны с изумрудами вместо глаз, украденные в стране Вед. Ткани, усыпанные аметистами и сердоликом, сундуки, набитые яшмой и кораллами. Короны неведомых императоров, купавшиеся в бриллиантах, золото в драхмах, лирах, динарах и данебах. Серебро в сиклях, сестерциях, флоринах и паундах. Груды черного и белого жемчуга, женские сапфировые ожерелья, кирасы, шлемы, щиты и кинжалы лучших мастеров… Здесь хватило бы для покупки царства. Одноглазый Нгао грабил, не в силах остановиться. Он вел себя как тупое животное, которое погибает от обжорства, но продолжает заглатывать пищу. — Теперь ты будешь богат, ты забрал себе все их ценности, — похвалила я. — Да, теперь я богат. Я смогу выкупить заложенные фактории своего отца. Но изрядная доля добычи пойдет на уплату наемникам, — сказал парс. — Кроме этого красавца, я провел через Янтарный канал еще четыре вспомогательных корабля. Это почти восемьсот человек превосходных бойцов. Без них бы мы не справились. До того как ловить Нгао, мы нанимались ловцами дважды к разным монархам. Мы уничтожили пиратскую республику в Левантийских морях, а за Геркулановыми столбами мы поймали и передали маврам самого Рашида. За него мы получили столько золота, сколько он весил… Мы выслеживали Нгао почти пять месяцев, а затем нанесли удары одновременно по восьми его джонкам на воде, по двум недостроенным и по двум морским крепостям… — Это так странно… Ведь у страны Бамбука намного больше солдат и кораблей. Отчего бы им самим не победить пиратов? — Таких кораблей у них нет. — Воин слово «таких» произнес с нажимом. — Мы покрываем за день до двухсот морских миль, мы идем против ветра и без приборов. Никто не мог выследить Одноглазого Нгао, потому что раньше у него были лучшие мореходы. Кроме того, у нас два нюхача-кастрата, они нашли все джонки и порты Одноглазого за месяц. Таких нюхачей нет даже у императора. — Ого… Ты богаче императора? — Нет, я произвел честный обмен. Когда я ехал из Гипербореи через страну руссов, я предложил князю Василию парочку новорожденных трехголовых змеев. Это большая редкость… — Впервые о таких слышу! А чем они хороши? — Ничем. Они абсолютно бесполезны, особенно если учитывать, что у взрослых змеев головы постоянно бранятся между собой. Когда-то они водились на севере Зеленой улыбки в большом количестве, но у русских есть одна загадочная древняя традиция. Когда в деревне подрастал юноша, ему наливали полную чашку водки, затем вручали рогатину и посылали на болото драться с огнедышащими змеями. Так они перебили всех безобидных ящеров, и, когда князь Василий узнал, что у меня есть целых два, он согласился на время уступить взамен нюхачей. — Зачем же тебе идти в страну Бамбука? Вы смогли сделать то, что не под силу флоту императора Кансю, вы разорили гнездо ядовитых скорпионов. Ты можешь забрать добычу и скрыться. — Император не посягает на золото Одноглазого. С него довольно и того, что прекратят грабить караваны. Он может больше не посылать военные корабли для охраны купцов. — Значит, ты ждешь от Кансю иного? Ах да, я догадываюсь… Ты ждешь, что он откроет тебе хранилища на горе Четырнадцати храмовых пагод? — Ты снова права, моя прекрасная победительница… — В пляшущем свете факелов я не могла понять, насмехается он надо мной или грустит. — Ты так юна, но кажется, тебе знакомы тайны всего мира… — Я… я встречала немало путешественников. Одиночество развязывает языки. — Впрочем, ты права. Даже в далеких могольских степях наслышаны о знаменитой горе пагод. Правда, никто из чужестранцев не видел святилищ собственными глазами… — Потому что чужестранцам отрубают головы, — рассмеялась я. — Это верно, правители страны Бамбука не пропускают никого за горный хребет. Для факторий открыты всего три порта на главных островах. Однако моим наставникам стало известно, что император Кансю — увлеченный собиратель редкостей… Молодой капитан хитро замолчал, давая мне самой возможность догадаться. От него пахло терпким вином, солью и жареным мясом. От него пахло так, что кружилась голова. — Неужели… неужели ты хочешь заполучить волшебные Камни пути? — Внутри меня все оборвалось, когда он улыбнулся. Потому что с этого момента восхитительный спаситель становился моим врагом. Всякий, кто посягает на мечту Красных волчиц, становится их врагом. — Ходят слухи, что император любит не только отрыжку уршадов, он даже скупает подарки Тьмы, — уклончиво ответил парс. — Посланцы Кансю нарочно ездят на ярмарки Зеленой улыбки… Ходят слухи, что в хранилищах под горой Четырнадцати пагод спрятано испепеляющее оружие, к которому боятся прикоснуться. Там есть чудесные шкатулки, поющие на разные голоса, есть серые стекла, внутри которых хохочут бесы. Есть даже прибор, размером меньше секстанта, который за одну песчинку может сложить и умножить все монеты в сундуках… — Воин, император обманет тебя, — заявила я, и время показало мою правоту. — Ты разорил пиратское царство, ты привезешь Нгао в клетке на Хонсю, ты даже можешь высыпать на берегу все сокровища. Но тебе не дадут живой Камень пути. Считай, что твой договор написан птичьим пером на облаке, а скреплен дождевой каплей. — Возможно, ты права, моя прекрасная пленительница. — Его лицо ненадолго омрачилось. — Однако я обсуждал с волхвами и конунгом такой исход событий. Если император откажется соблюдать договор, мы обнажим топоры… — Я видела твое оружие, воин. Огонь течет из тебя, как молоко из небесной коровы. Однако я слышала кое-что еще про страну Бамбука. Императорский дворец и святилища стерегут лучшие бойцы, рожденные на свет лишь с целью убийства. Когда им от роду два года, их подвешивают вверх ногами, чтобы они учились спать, как вампиры. Когда им от роду три года, они ночуют, укрывшись корягой, на дне реки. Когда им от роду четыре года, они одним ударом вырывают сердце из овцы. Когда им от роду шесть лет, они умеют убивать из всех видов оружия. Разве ты желаешь смерти всем своим наемникам? — Те, кто указал мне путь, считают, что есть нечто более важное, чем жизнь солдата. Усилием воли я захлопнула рот. Я так и не решилась спросить, зачем его таинственным Учителям нужен живой Камень. Зато я набралась смелости спросить о другом. Когда он в четвертый раз предложил мне остаться с ним, я сказала, что боюсь колдовства, окружающего драккар. Я почти не солгала. Те немногие формулы, которым меня в детстве научили Матери-волчицы, произносились на борту с огромным трудом. Я едва не потеряла сознание, пытаясь заглянуть за уровень нижней палубы. Я ничего не увидела, зато поплатилась фонтаном крови из носа… — Еще год по исчислению Великой степи этот чудесный корабль будет обгонять тучи и даже акул. — Молодой капитан любовно погладил бронзовые проушины «единорога». — Затем он плюхнется в воду и превратится в обычный неповоротливый сундук. Пойдем, я покажу тебе… Мы спускались вместе, все ниже и ниже, и мое сердечко стучало от страха. Хотя совсем недавно я была уверена, что разучилась испытывать страх. Снова я оказалась в полутемных коридорах матросской палубы. Тускло мерцали лампы, подрагивал корпус, пахло сырой тканью и немытыми телами. Юный капитан постучал в неприметную дверь. Я была уверена, что окажусь в матросском кубрике, но нам отворили два до зубов вооруженных воина. Этих двоих я узнала по описаниям и в первый миг отшатнулась. Рыцари Плаща! Нелюдимый, закрытый орден, запрещающий своим адептам иметь семью, связывать себя любыми долговыми и имущественными обязательствами. Рыцари Плаща нанимались в охрану к любым правителям и монархам, и часто случалось, что вчерашним приятелям приходилось скрещивать клинки. Однако кодекс их ордена пресекал всякий намек на дружбу. Я слышала, что ежегодно тысячи обедневших дворянских семейств пытались сплавить туда своих отпрысков, они съезжались из дальних уделов Зеленой улыбки в Нормандию, где под покровительством местных герцогов процветало самое мрачное учебное заведение Европы. Далеко не каждому отцу удавалось пристроить своего мальчика, даже с учетом высокой платы за поступление. Странным образом, а может, вполне естественно, но отцы ордена предпочитали обнищавших дворян, которым нечего было терять. В дальнейшем всякая связь с родными прерывалась, ученик надевал маску, выбирал псевдоним, герб и любимое оружие. Старшая наставница Черной пагоды говорила мне, что и в провинции Чурья при дворе магараджи служат четверо рыцарей Плаща. Кровавый деспот не мог доверять даже сикхам, он покупал безлицых наемников на Зеленой тверди… Рыцари Плаща, естественно, не участвовали в бою, они всегда находились здесь, охраняя главное сокровище — потайную лестницу, ведущую в нижний трюм. Капитан подал мне руку и повел еще ниже. Он взял с собой лишь слабую закрытую лампу и сделал мне знак, чтобы я держала рот на замке. Меру песка я молча смотрела. Здесь полагалось хранить емкости с водой, мешки с балластом, запасной такелаж и многое другое. Но нижний трюм был абсолютно пуст. Почти пуст. К могучему килю серебряными нитями было пришито или, вернее сказать, прибито нечто, похожее на скелет рыбы Валь. Опустившись еще ниже, я поняла, что это вовсе не скелет и не рыба. Мои волосы встали дыбом и начали искрить. Между пальцами капитана тоже проскакивали молнии. Мне вдруг показалось, что кроме мощных шпангоутов и просмоленных настилов я различаю что-то еще, что-то совсем другое. Словно в корпусе открылась трещина, и оттуда неудержимо перло вязкое, пористое тесто иного, вывернутого, Плоского мира… — Что это? — одними губами спросила я. — Это Трехбородый демон, я поймал его в Гиперборее. Оболочка демона постоянно двоилась, троилась, то наливаясь цветом и плотью, — тогда он походил на распластанную рыбу, то практически растворяясь в небытии. Коварная тварь колебалась между двух миров, но сбежать ей мешали двое волхвов и серебряные заговоренные гвозди, вбитые в бороду. Нельзя сказать, что демон обладал человеческими чертами лица, у него не было ни глаз, ни ушей. То, что иногда становилось головой, имело три подбородка и три полупрозрачные бороды. Нижняя борода, словно состоящая из сияющих зарниц, была накрепко прибита к килю. Песчинку спустя в бесе расплывались все знакомые черты, он плавился яростной волной, он метался, как детский воздушный змей мечется в облаках, он лязгал зубами и царапал когтями свои заколдованные путы. Тогда вокруг его верткого тела вспыхивали багровые молнии, ткань сущего с хрустом начинала рваться, расщелина росла… Но ее тут же запирали. Один из волхвов непрерывно творил заклятия, сидя в головах у связанного беса, другой — клал поклоны, сидя на пятках. Между ними стояла деревянная колода с грубо вырезанным бородатым, гневным лицом. — Это их бог Сварг. Мы наняли руссов, — прошептал мне в ухо капитан. — Их волхвы надежнее и сильнее прочих. Это оказалось дьявольски непросто — найти настоящих волхвов, поклоняющихся Сваргу. Они помнят, как сделать, чтобы демон не ускользнул в Плоский мир. Ты спрашивала, зачем мне столько золота? Почти треть добычи увезут с собой они. — Так он умрет? — Внезапно мне стало жалко дивное существо, силой магии способное держать в воздухе целый корабль. — Они все умирают в неволе. Их существование похоже на пляску акул: пока Трехбородый летит — он жив. — Ты… ты расскажешь мне, как ты его поймал? — спросила я, вдохнув соленый чистый воздух верхней палубы. — А ты… — Он прочел в моих глазах мой ответ, беззвучно рассмеялся и спросил другое: — Что мне сделать, чтобы ты осталась со мной? — Я не могу остаться с тобой, но… спустя три года ты можешь найти меня в стране народа раджпура. Я непременно вернусь туда. — Я — тоже, — прошептал он. Я не подпустила его к себе, пока не приняла ванну. Затем я натерла тело маслами, выщипала лишние волосы и сотворила три молитвы. Я благодарила духов Леопардовой реки, я пела гимны трехглазому Шиве и его могучему сыну Ганеше, я поклялась Матерям-волчицам, что вернусь. Только потом я отодвинула засов и встретила луноликого красавца в своем лучшем наряде, состоящем лишь из ножных и ручных браслетов. Мы сплелись в самом древнем танце вселенной, которому не надо учить, я пережила долгий миг блаженства и только потом спросила: — Как назвали тебя родители, воин? — Я — Рахмани из дома Саади. А как же назвали тебя? Вместо ответа я взяла в плен его хвост, и воин забыл, чего хотел. Я видела, Рахмани не слишком доверял тому, что я считала главным компасом. Впервые оглядев подступившие зеленые скалы страны Бамбука, я сразу сказала, что со здешними людьми не стала бы воевать. — Уж лучше воевать с пигмеями Плавучих островов, — заявила я с таким видом, словно дралась хотя бы с одним пигмеем. — Почему ты так думаешь? — Рахмани с тревогой следил, как множатся протоки между островами, как причудливо изгибаются скалы, на вершинах которых поблескивает черепица пагод, как мягкой неслышной лавой спускается навстречу, с гор, розовый туман. — Разве ты не замечаешь — здешние императоры за шесть династий правления построили лишь два удобных порта! Если вражеский флот попробует пристать, морякам даже негде будет вытащить лодки на берег. Но если даже моряки справятся, им придется почти сразу взбираться в гору. Без дорог, им придется рубить лес, а вечером их поглотит туман. Пока враги доберутся до ближайшего города, их перебьют по одному. И бить их будут не так, как привыкли в западных странах. — А как же их будут бить? Я не ответила на его язвительную улыбку. — Я слышала, что в обители Хрустального ручья обучают, как нападать верху и снизу. Я слышала также, что в обители Утренней росы учат, как убивать плащом, зонтом, веером и всем, что попадет под руку. Я слышала, что в школе Небесного серебра пользуются мечами, собранными из шестидесяти частей, и мечи эти разрезают воина вместе с кольчугой… Вы будете следить за норами, а защитники холма спустятся с неба. Юный капитан открыл рот, восхищаясь моей военной смекалкой. Не проходило дня, чтобы он не открыл в своей загадочной красавице новые чудесные дали. Я делала все, чтобы привязать его тысячей нитей. — Но если ты предвидишь там опасность, как же ты одна доберешься до школы Хрустального ручья? — позволил он маленькую хитрость. — Ведь тебе неизвестен их язык, и неизвестно, в какой из лесных крепостей спрятана школа? — Я пойду одна, не как враг, а как смиренный пилигрим. — Я тряхнула буйной копной волос. — Отчего ты не сказал императору, что уже поймал Нгао? — Пусть он считает, что мы снова опустили весла. Он не намерен честно выполнить сделку. Обе джонки мы завтра пригоним к берегу и бросим возле деревни сборщиков крабов, в стороне от порта. Их найдут и немедленно доложат военному министру. Император наверняка пожелает сам взглянуть на Одноглазого Нгао, прикованного к мачте. Пожалуй, здесь соберется вся их знать… — А вы нападете на их Храмовую гору? — Мы обойдем остров и высадимся ночью. Не на берегу, а в ущелье. Никто не верит, что Трехбородый понесет судно в гору, но он умеет и это. — Как же ты найдешь Камни, воин, если никто из чужестранцев никогда не возвращался живым с горы Четырнадцати пагод? — У меня есть нюхач. — Ты обо всем подумал, воин… — Я прижалась к нему в темноте, и Рахмани на несколько песчинок забыл свое имя. — Так позволь мне подумать о себе. Ты высадишь меня на джонке Нгао, должен же кто-то приглядеть за ним. Первыми приплывут те, кто грабит корабли, так происходит всегда. Я спрошу у них дорогу к школе Хрустального ручья. Не спорь со мной, воин… — Я запечатала его рот лучшей печатью, какую мог создать Всевышний, своими жаркими губами. — Ты не назвала свое имя… — напомнил он. — Имена без смысла засыхают и опадают, как прошлогодние листья, — засмеялась я. — Лучше тебе знать имя, которое я заслужила. Зови меня Женщина-гроза. 13 Гидры и сорняки — Здесь, пахучие деньги сразу у троих, — подпрыгнул нюхач. — Домина, там внутри много пороха, а еще… там курят шишу! С первого взгляда на тяжеловесную бригантину мне стало ясно, что эта пародия не способна выйти в море. Внутри играла печальная, но притягательная музыка. Низкий женский голос напевал на галльском диалекте. У трапа бригантины расположились четыре длинные машины с черными стеклами. Следует поставить памятник Кой-Кою — он сумел при-пар-ко-вать-ся грамотно, никого не столкнув в воду. Правда, он сшиб полосатую караульную будку, больше похожую на курятник. Будка рухнула вниз, на лету развалившись на части, а наш экипаж надежно застрял передними колесами в канаве. — Ты пойдешь вплотную ко мне и понесешь нюхача, — сказала я девочке Юле. — Тогда они будут видеть одного капитана ми-ли-ции. При первой же попытке наложить формулу невидимости хлопнули и взорвались несколько ближайших фонарей, а на бригантине разом погас свет. — Домина, ты меня пугаешь, — признался нюхач. — А что, если утопить их посудину целиком? Утопить их целиком и сразу я не могла при всем желании, а свет очень скоро вспыхнул вновь. Когда мы поднялись по качающемуся трапу, почти полностью рассвело. Вонючие экипажи заполонили серое полотно дороги, как бегущие от пожара муравьи. Удушливый дым расползался по переулкам, затекал в окна, пожирал краски с цветов, а навстречу дыму, из каждой щели, выбегали заспанные, сердитые люди и спешили куда-то, запахивая плащи… Зато я смогла как следует оценить город Петербург. В реке отражались мраморные статуи, золотые шпили и стройные особняки знати. Несомненно, твердыня была задумана как средоточие роскоши и разврата, но наступили варварские времена, и светлый лик столицы словно подернулся гарью. — Я чую рядом зверинец, многие звери страдают и жалуются, — доложила Кеа. — Дальше по берегу я чую еще несколько храмов продажной любви, но там следов нужных денег нет… Еще я слышу, как отовсюду спешат машины со стражниками. С ними собаки… Домина, наверху нас ждут опасные бойцы. Они напряжены, как обученные гиены, и у них очень быстрое оружие… Как и прежде, Кой-Кой поднимался первым. Наверняка охранники его заметили. Да и сложно не заметить черную машину с постоянно вертящимся синим глазом на крыше, повалившую караульную будку. Мы толкнули дверцы, и они закачались на петлях. Внутри поджидал очень крупный, почти лысый мужчина в белой сорочке, коротком сюртуке и с крошечным Камнем пути в ухе. Он вытянул руку, уперся перевертышу ладонью в грудь, не прекращая с кем-то вполголоса говорить. Меня это удивило, поскольку Кой-Кой поднялся на судно в погонах капитана милиции. — Домина, это опасные бойцы, и у них быстрое оружие, — повторила Кеа. Дважды мне объяснять не потребовалось. Благодаря девочке Юле я стала лучше разбираться, что такое сержант, что такое капитан милиции и почему его в районе все должны бояться. Сейчас капитана милиции толкнул в грудь человек, у которого в этом городе было больше прав, даже без погон. Но мы их обманули. Лысый крепыш что-то услышал, на долю песчинки отвел взгляд, и за это время перевертыш снова превратился в человека с портрета. В того самого мужчину с зорким взглядом, чьи портреты висели на каждом углу в райотделе милиции. Как позже выразилась Юля, реакция превзошла все ожидания. Крепыш с пистолем под мышкой сдулся, он стал похож на воздушный шар, из которого разом вышел горячий воздух. Он отдернул руку от груди Кой-Коя с такой скоростью, точно приложился к раскаленной сковороде. Мы не дали ему времени на размышления. Кой-Кой распахнул для меня спину, как раз достаточно для того, чтобы просунуть в отверстие руку с кинжалом. Я уколола бритоголового в горло, прямо над стоячим воротником сорочки. Он упал на колени, хватая ртом воздух. Сбоку из прохода стремительно выскочил второй крепыш, с виду такой же неповоротливый, как и первый, но не менее опасный. Третий галопом спускался по узкому трапу, его начищенные узкие туфли размерами походили на снегоступы венгов. Я выкрикнула формулу Охотника дважды, уже зная, что произойдет в следующий момент. Формула Охотника отменила предыдущее заклинание, на несколько песчинок мы стали для них видимы. Тому, кто бежал по лестнице, повезло меньше. Скованный заклятием, он грохнулся вниз головой и сломал себе шею. Перед смертью он прикусил язык и выронил автомат. Кой-Кой немедленно подобрал оружие. Второй бритоголовый застыл, нацелив на меня свою пушку. Я поразилась, с какой точностью он вычислил меня за короткий миг прозрения. Его крепкий палец уже наполовину вдавил железный крючок, когда формула Охотника вновь погасила свет. На сей раз освещение испортилось надолго, заодно пропала музыка, откуда-то раздались женские визги. Затем мы протискивались мимо замерзшего стражника, а Юля тряслась, словно ее скрутила лихорадка. Крепыш следил за нами глазами, пока мы не очутились позади. Тогда я убила его, быстро и безболезненно. Такого врага нельзя было оставлять живым за спиной. — Домина, сюда бегут трое, и снизу поднимаются еще трое, — предупредила Кеа. — Те, что впереди, вооружены только палками и ножами. Нужный нам человек находится внизу. С ним в одной комнате пятеро мужчин и две женщины, много оружия, спиртного и шиши. Нет, я ошиблась, женщин там не две… Они танцуют и меняются постоянно. Домина, у меня сильно щиплет в висках. Слишком много живых Камней пути!.. — Да, у меня тоже болит голова, — поддакнул Кой-Кой. — Я слышу, как все они кричат! — Это сотовые? — ахнула маленькая ведьма. — Ну надо же! А я-то всю жизнь считала, что у меня одной башка от них трещит! Марта, давайте уйдем отсюда, я вас прошу!.. Впереди, в тупике, находилась нужная нам дверь, а справа — широкая лестница на верхнюю, открытую палубу. Там раскачивались на веревках уснувшие фонарики, там первые штрихи лазури раскрашивали утреннее небо. — Поздно просить! Ложись на пол, быстро! К несчастью, вторично формулу Охотника так скоро произнести нельзя, на это даже среди народа раджпура способны всего лишь две Матери. Раскручивая в левой руке сэлэм, я развернулась к тому, кто выбежал навстречу из узкого коридора. Это детский трюк, но, как всегда, он удался. За первым спешили еще двое, эти совсем не походили на первых — щуплые, черноволосые, усатые, с глазами шакалов, но тоже в белых рубахах. Они принялись топтаться на месте, уставившись на свистящий веер у меня в руке. Краем глаза я засекла, когда с верхней палубы выкатился очередной мордатый с бритой головой. Он спрыгнул со ступеней и, уверенный, что я его не вижу, сунул руку за пазуху. Он двигался быстро, очень быстро, совсем не так, как недавние «бобры». Не поворачиваясь, я метнула в него с правой руки кинжал. — Домина, кольчуга! Кеа вскрикнула, но опоздала. Секунду спустя я по звуку определила собственную ошибку. Кинжал воткнулся в безрукавку, спрятанную у крепыша под одеждой, они называют это бро-не-жи-ле-том. Мой бросок помешал выстрелу. Бритый замер, разглядывая свой живот, ему в спину уткнулись двое его товарищей. Меня спас отважный Кой-Кой. Он моментально перевоплотился в голую девицу с роскошным телом, точь-в-точь такую, как на портрете, висевшем в коридоре. Здесь повсюду висели картины с голыми женщинами. — Уйди, дура! — рявкнул широкий человек на трапе. Не вынимая из жилета мой кинжал, он прицелился в меня из короткого ав-то-ма-та, свободной рукой толкнул перевертыша в голое плечо; он даже не задумался, откуда взялась здесь голая роскошная блондинка. Кой-Кой хлестко развернулся, огромные розовые груди всколыхнули воздух, человек с автоматом задрал голову и медленно упал спиной на руки своего приятеля, застрявшего ступенькой выше. Его толстые ноги дергались, кровь из вспоротого горла заливала стену и портреты. Наверняка я одна успела заметить, как сверкнул голубой серп на локте перевертыша. Я плюнула иглой, целя в лицо второму крепышу, и очень вовремя повернулась к своре с дубинками. Черноволосые шакалы кинулись в атаку толпой. Кой-Кой распался на части, проскользнул между ног у тех, кто спускался по лестнице, вырос у них сзади… Я прыгнула навстречу черноволосым усачам. Мне было важно не позволить им стрелять. Я уже догадалась, что в этом мире никто не выйдет против меня в честном поединке, никто не скрестит со мной меч или кинжалы. Здесь предпочитали сразу убивать, а не выяснять, на чьей стороне правда. Я взлетела на левую стену, оттуда — на правую, толкаясь обеими ногами, в танце «порхающей бабочки». Первый дважды промахнулся, целя ножом, третий удар я отбила лезвием, а потом я отрубила ему кисть руки. Второму я внушила, будто бью сверху, а сама ударила левым подплужным, снизу, в подбородок. Зато третий почти достал меня своей дубиной… Он оказался очень быстрым противником, несмотря на тяжелый торс. Я встречала немало рыцарей Плаща, те грызут кору или вдыхают дым дерева боа, чтобы добавить скорости, хотя позже скорость превращает сердце в тряпку. Этот смуглый парень двигался шустро, хотя ничего не курил и не грыз. Он уклонился от лезвия, сделал обманный резкий выпад ногой. Я нанесла поземный, с подшагом левой, и сразу засечный, но он снова меня опередил! Я еле уклонилась от окованной металлом подошвы его туфли, тут он задел меня слабо, но от прикосновения его черной дубины у меня в глазах полыхнули молнии, а колени стали чужими. Потом я узнала, как это называется. Шокер. Я повалилась на бок, не в силах произнести даже слабый оберег. Мне на ноги рухнул второй из широких бритых мужчин, зарезанный Кой-Коем. С теми, кто наступал с лестницы, было покончено. Третий богатырь пока шевелился, но яд с моей иглы, угодившей ему в щеку, медленно сдавливал ему горло. Мой недавний противник склонился надо мной, блистая зубами. От него пахло мятой, женскими ароматическими маслами и табаком. Он сунул шокер за пазуху, схватил меня за волосы и замахнулся кулаком. В лицо мне брызнула слюна и сдавленные проклятия. Когда я увидела его рассвирепевшую рожу вплотную, я вспомнила, на кого похожи эти чернявые люди. На полудиких горцев с Каспия, что воруют детей на караванных тропах. Я выпустила шип из левого браслета и вогнала ему в пах. В следующий миг его злобные глаза остекленели, а кожа на лбу стала похожа на мокрый мрамор. Горец не успел ударить меня вторично. Позади него стояла маленькая рыжая ведьма, двумя руками неловко обхватив за гарду длинный кинжал. Острие кинжала торчало у чернявого из живота. Девочка выдернула оружие из бронежилета убитого охранника и сделала это очень вовремя. — Бог видит, я не хотела… — произнесла она, и эти слова мне дались без перевода. Затем она плюхнулась рядом и, как свойственно всем глупым гусыням, залилась беззвучными слезами. Перевертыш помог мне подняться. Как только я произнесла формулу Очищения, мне сразу стало легче. У нас было крайне мало времени, но я провела несколько дыхательных асан, чтобы вернуть ясность и быстроту. — Эй, вы меня уронили, — разнылась Кеа, — и снимите наконец с меня этот труп, от него разит цветочной водой, собьет мне обоняние!.. — Кой-Кой, переведи девочке, что она должна гордиться, — сказала я. — Если бы не она, этот гад прикончил бы меня. Я сильно сомневалась, что горец мог меня одолеть, но ведьмочку следовало немедленно похвалить. — Он бил меня… я вспомнила… он один из тех хачей… Утерев слезы, мы проникли в нужную дверь, но выяснилось, что это еще не все. Там курили какую-то гадость три полуголые девицы, обсыпанные крошками блестящего металла, они уставились на нас, как на проснувшихся мертвецов. Я показала им нож и велела не дышать. Перед тем как толкнуть последнюю дверь, Кой-Кой принял обличье самого крупного из мертвых охранников. В каждой ручище он держал по автомату. — Юля, внутри сразу покажи мне тех, кто тебя бил. Внутри, между дубовых балок, вращались квадраты и ромбы розового, салатного, карминового цветов. Окон я не заметила. На возвышении неуклюже обнимались две голые девушки. Еще одна разносила напитки. Две сидели на коленях у пожилых горцев. Мне хватило песчинки, чтобы уловить различие. Двое белолицых мужчин, развалившихся в глубоких креслах, сильно отличались от пятерых поджарых горцев. Кроме того, от всех мужчин, находящихся в зале, ощутимо разило властью. Они не смотрели на женщин, они не увлекались вином и запрещенными порошками. Они тихонько обсуждали серьезные дела. Запах власти трудно с чем-то спутать. — Вот этот и тот! — стуча зубами, указала Юля. — А вон тот, он меня не бил. Я ему сказала, что нас менты крышуют, а он заржал и сказал… Нас заметили. Горцы скинули с себя женщин, привстали. Я швырнула в них формулу льда и формулу боли. Шар под потолком вспыхнул и погас. Полопались бутылки со спиртным. Музыка смолкла. Но свечи на низких столиках продолжали гореть. — Так что он сказал? — Я взяла девочку за руку и направилась к тому, на кого она указала. — Он… он сказал, что днем я могу… короче, что днем я могу сосать, кому хочу, а вечером… если еще раз меня увидят в районе, отрежут уши. Формула льда бьет, как узкая струя, не зацепляя всех; голые девушки разбегались с криками. На бегу они чуть не повалили Кой-Коя. Ведь, несмотря на громоздкую внешнюю оболочку, перевертыш оставался щуплым тонкоруким человечком, не достигавшим в росте моего плеча. — Надо забрать их бумаги, иначе нам никто не поверит. — Рыжая Юля стала хватать и запихивать в сумку все, что лежало на столе: те-ле-фо-ны, кожаные книжечки с документами, какие-то еще предметы. — Кой-Кой, переведи ей, что мне наплевать на других. Мы обещали освободить ее от покровителей, больше нам ничего не надо. Двое стонали в креслах, не в силах шевельнуть рукой. Формула боли действует недолго, но после нее человек потеет так, словно у него медленно выдирали все зубы. Крайний слева горец очнулся и выхватил пистолет. Наверное, после удара током я еще не до конца восстановила силы. Я толкнула Юлю влево, Кой-Коя — вправо, а сама покатилась вперед в танце «мотылька», скручиваясь для атаки. Две пули пропели надо мной осиные песни, прошили бумажную стену и продолжили полет где-то снаружи. Кой-Кой открыл огонь сразу с двух рук. Спустя пять секунд патронов у него не осталось, а в зале, благодаря россыпи дыр, стало гораздо светлее. Троих горцев раскидало по стенам, спасти их не смогли бы и лучшие знахари Великой степи. Признаюсь, у меня пропал дар речи, когда я увидела, как работает оружие четвертой тверди. В клочьях порохового дыма надсадно кашляла Кеа. Белолицые мужчины стояли на коленях, послушно сложив руки на затылках. Они умели достойно встречать поражение. Дымящиеся автоматы Кой-Кой отшвырнул на ковер и ловко вытащил из-за пазухи следующие. — Полковник Харин… — прочла Юля в книжечке. — Ух ты, замначальника… тра-ля-ля… так он же почти самый главный мент в городе, один из замов! — Кой-Кой, что она там нашла? Я не понимаю. — Женщина-гроза, она говорит, что мы поймали крупную дичь. Девочка говорит, что этот полковник должен был ловить и отправлять в зиндан разбойников, продающих женщин. Вместо этого он собирал деньги и с них, и со своих пелтастов из районных отделов. — Домина, мы наделали много шума, — подала голос Кеа. — Я чую, сюда торопятся стражники на машинах. Нас кто-то предал. Они окружают судно. — Лучше вам сложить оружие, — примирительно заговорил полковник Харин. — Я гарантирую, что вам дадут уйти. Давайте расстанемся, и никто не будет в обиде… — Домина, сзади! Но я уже заметила, я прыгнула в сторону, оттолкнув в угол корзинку нюхача. Из скрытой за портьерой дверцы выскочили трое, все с короткими пистолями, похожие, как близнецы. Им требовалась песчинка, не больше, чтобы оценить поле боя, но эту песчинку я им не подарила. — Держите его! — крикнула я, а сама кинулась навстречу гостям. Краем глаза я заметила, что Харин уже не стоит на коленях, а вскочил и пытается прорваться к выходу. Я швырнула этим троим в глаза формулу египетской тьмы, сама прянула вперед и вправо, трижды взмахнув накидкой в танце «косули у ручья». Поскольку слева от них была стена, естественно, они поворачивались вместе с оружием в другую сторону, и четыре пули просвистели мимо. Обычному бойцу в голову не приходит, что противник катится ему навстречу, да еще и в тупик. Для стрельбы хочется развернуться лицом к открытому месту. Тьма еще не закрыла моим соперникам глаза, а в хилой обшивке брига уже появились четыре очередные яркие дыры. — Вот она, сука! Держи ее! — А-а-а, глаза, мои глаза!! Кой-Кой легко настиг убегающего полковника. Он упал ему под ноги мягким ковриком и тут же скрутил лодыжки врага железными путами. Длинный Харин грохнулся, едва не проломив череп. Где-то истошно визжали девушки. — Домина, на набережной пять машин и люди с оружием. Они целятся в корабль, но пока боятся идти! — Внимание, на борту-ту-ту! Вы окружены-ны! Предлагаю немедленно сложить оружие-е! — громоподобный голос полетел над водой. Первый из моих противников яростно тер глаза, махая дымящимся пистолем. Я использовала прием кузари-дзютцу, но за неимением цепи пришлось орудовать шнуром с гирькой. Я сорвала с пояса один из шнуров, отягощенных металлом, и накинула на шею второму. Пока этот рослый дурак сражался с удавкой, я сделала три кувырка, всякий раз меняя направление. Третий охранник выстрелил в меня трижды. Он разбил бутылку с вином, попал в мертвого горца и под конец — застрелил второго белолицего, помощника Харина, который в драке участия не принимал. Тот честно стоял на коленях, стуча зубами, и получил пулю в живот. Некрасивая, обидная смерть. — Домина, он вырывается! — Марта, он убегает! Эти двое, Юля и перевертыш, повисли на ногах у отважного Харина, а тот, скрипя зубами, рыча, бормоча угрозы, волок их за собой в коридор. Почему-то полковнику внезапно надоела компания его ночных приятелей. — Я повторяю-ю! Никто не пострадает-ет! — надрывался гулкий бас на берегу. — Женщина-гроза, они спрятались за своими повозками и кричат в небо. — Кеа исправно выполняла свои обязанности, прикрывшись крышкой. — Они перегородили улицы, но не могут сдержать горожан. Там не меньше тысячи любопытных. Наконец египетская тьма накрыла половину залы, словно кракен выпустил свою черную жижу. Я станцевала перед ослепшими бойцами последний танец, в бортах судна прорезались еще три лишние дырки. Затем я затянула шнур, от которого безуспешно пытался освободиться один из них. Двоим уцелевшим мой сэлэм подарил быстрое освобождение от хлопот. — Марта, кажется, мы его убили! Пока полковник сражался с перевертышем, ведьмочка Юля огрела его по голове бутылкой. — Вы его не убили. Кой-Кой, заберем его с собой! Иди впереди, найди нам лучшую повозку! — Как же мы выйдем? — запричитала Юля. — Они уже тут, целая свора. Они нас расстреляют, смотрите… — Не ори! — пришлось дать ей несильную оплеуху. — Бери его за ноги и тащи! Кеа, тут есть еще враги? — Никого, кто бы мог угрожать нам, Женщина-гроза. Пятеро имеют оружие, но они заперлись глубоко в трюме, потеют и портят воздух, — доложила нюхач. — Кстати, вон там, на тарелке, прекрасный виноград, я бы не отказалась… — Постойте, — опомнилась вдруг девочка Юля, — помогите мне развернуть эту колонку. Я не слишком понимала, что она делает. Девочка нашла на возвышении что-то вроде клавесина братьев Жамю; когда-то мой супруг Зоран водил меня в один богатый дом в Кенигсберге, там играли на подобном инструменте в четыре руки. Музыка меня почти усыпила, но ловкость механиков вызвала уважение. Однако рыжая ведьма отыскала не клавесин. Она взяла в руки блестящий огурец, и мы с Кой-Коем вместе вздрогнули от ее кашля. Из черного ящика, который Юлия назвала «колонкой», покатился воистину львиный рык. — Эй вы, ваш полковник в порядке! Я требую, чтобы немедленно приехало телевидение! Слышите?! Если хоть один подойдет к лесенке-ке, мы убьем всех, кто внутри-три! — Кой-Кой, что она говорит? — Я не понимала и половины слов. — Вы — идиоты. — Харин выплюнул кровь. — Я даю вам последний шанс: отпустите меня и проваливайте. Чего вы хотите, денег? — Домина, кажется, она требует, чтобы сюда прибыли глашатаи сатрапа и… нет, не понимаю. — Отпустите женщин-ин! Отпустите заложников-ков! — гремел в ответ мужской бас. — Послушайте-те! Назовите ваши требования-я!.. Могут пострадать случайные люди-ди… Я осторожно выглянула в оконце, но кричавшего не заметила. Все смельчаки прятались за своими машинами. Две длинные стеклянные повозки перегораживали улицу. Там бегали «бобры» и безуспешно пытались сдержать напор толпы. Если до сего момента горожане реагировали довольно вяло, то после последних слов Юли толпа поперла вперед, словно им обещали бесплатное вино. — Домина, наша ведьмочка говорит, что вон тот красный ав-то-бус привез очень важных людей. Они могут сделать так, что о нас через три минуты услышит весь город. Это такая особая каста — жур-на-лис-ты… — Слушайте все! Пропустите ближе журналистов! Ближе, я сказала! — надрывалась рыженькая. — Слушайте внимательно. Здесь нет никаких террористов. Здесь никого не держат в заложниках. Здесь со мной — полковник Харин, замначальника милиции. Он ночью встречался тут с главными сутенерами, которые поставляют девушек в бордели. Харину привезли вечером деньги, собранные с районных отделений милиции. Но ему мало, он собирал еще и деньги с мафии… На набережной установилась кладбищенская тишина. — Ой дура, ну ты и дура, — пропел связанный полковник, трогая себя за разбитую макушку. — Что будем делать? — спросил Кой-Кой. — Дайте микрофон-он полковнику-ку! — прогремел человек, прятавшийся за машиной. — А казачок-то засланный! — не своим голосом прогнусавила Кеа. — Домина, я чую, кому он передавал деньги дальше. Я разрезала полковнику штаны и приставила острие кинжала к тому месту, сохранность которого для мужчин важнее воинской карьеры. — Кой-Кой, переведи ему… Слушай, пес, сейчас ты им скажешь, что все это правда, что ты сам мздоимец и вор, что ты торговал женщинами, должностями и укрывал от тюрьмы этих горцев, которых должен был ловить. Говори, иначе, клянусь, я сделаю тебя евнухом. Прямо сейчас. Он скривился, но сделал все, как я просила. Девочка Юля ему нашептывала, а он повторял громко. — Ну и что дальше? — Полковник слегка перевел дух, когда я убрала лезвие от его хвоста. — Все равно я очернил себя под принуждением! Кто вас послал? Давайте говорить серьезно… И дайте мне бинт, вы мне голову разбили… Тут рыжая ведьмочка подмигнула мне и стала делать за спиной пленника какие-то хитрые знаки. Я снова осторожно выглянула в круглое оконце. Из красного автобуса вылезли люди с толстыми черными веревками и непонятными магическими предметами. В скопище цивильных горожан застряла еще одна машина с жур-на-лис-та-ми. «Бобры» пытались их прогнать, но пока безуспешно. Позже я легко научилась различать эту касту слегка тронутых людей по тому напору, с которым они прокладывают себе путь в любой толпе. — Женщина-гроза, мне казалось, что Красные волчицы неплохо умеют творить формулу «пьяного языка», — деликатно напомнила Кеа. На формулу «пьяного языка» у меня ушли последние силы. То есть сила в руках осталась, но духи Леопардовой реки покинули меня на пять или шесть полных дисков Короны. Большой милицейский начальник отбивался, но вскоре ослаб и сказал в серебряную трубку все, о чем его просили. На четвертой тверди странно действуют самые простые формулы. Духов-помощников необычайно сложно вызвать, зато потом их сложно загнать обратно. Полковник Харин уже давно рассказал все, что знал про своих пелтастов, про то, как покупаются и сколько стоят самые хлебные должности, про девочек и про каких-то азиатских рабочих, но тут уже я потеряла нить… Зато наша рыжая ведьмочка вошла во вкус, и, стоило Харину затихнуть, она снова и снова закидывала его вопросами. Полковник плакал и говорил, говорил и плакал, а тысячная толпа на набережной слушала его всхлипы. Внезапно кто-то оттуда потребовал, чтобы полковник вышел на палубу: якобы его заставляют нести всякий вздор. Нам пришлось его поднять и поставить напротив окна. Большой начальник слегка покачивался, но ораторствовал с не меньшей энергией. Кеа с набитым ртом сообщила, что в Харина целятся как минимум трое, и даже уточнила, откуда именно. Тогда Юля заставила Харина повторить все это для народа, и на набережной поднялся страшный гвалт. Заплаканный Харин проорал им, что если его убьют, то это сделают не люди на плавучем ресторане, а стрелки «из органов». На набережной закричали еще сильнее, а Кеа радостно хрюкнула, что стрелки опустили пушки. Как она ухитрялась это чувствовать, сидя в корзинке, с набитым ртом, — ведомо одному богу Плавучих островов. Кой-Кой переводил то, что успевал понять, а девочка Юля увлеченно расспрашивала своего главного врага. Он называл имена и суммы денег, он произносил чужие слова «де-путат», «про-ку-рор», «про-пис-ка», «под-ко-ми-тет». Он плакал, он вздрагивал от тихих рыданий, но не потому, что раскаялся, а потому, что в глубине его честности дремало чудовище. Чудовище рвало на части собственный хвост, обнажало свою гноящуюся душонку, но ничего не могло поделать. На Великой степи чары давно бы уже растаяли, но на планете Земля честность вызывает гораздо больше слез. Раза три я намеревалась остановить ведьмочку, но не сделала этого. Я хотела ей сказать, что мы пришли сюда совсем не за тем, чтобы устроить публичную казнь, что мы всего лишь хотели защитить ее одну, хотели спасти единственную ворожиху, но… А может быть, в этом и есть ее спасение, — спросила я себя. Может быть, для того, чтобы получить власть над элементалями и духами, надо вначале получить власть над собой? Когда наш приятель выговорился, я заткнула ему рот, связала руки шнуром, подхватила нюхача, и мы двинулись к выходу. У вращающихся дверок я кое-что вспомнила. — Отлично задумано, домина, — потер ручки Кой-Кой. Я и не сомневалась в нем. Перевертыши обожают яркие зрелища. Мы ненадолго поручили Юле нашего друга, а сами бегом спустились в трюм. Кой-Кой тащил за собой красный топор и толстый железный прут, которые он где-то стащил со стены. Мы крикнули всем, кто прятался в трюме, чтобы они удирали наверх, пока не поздно. Затем я помолилась и трижды произнесла заклятие колодца. Заклятие неплохо действует в жарких пустынях, если некогда копать, а вода на исходе. Духи пробивают колодец на сотню локтей вниз и даже больше, но нельзя злоупотреблять их доверием. Если вода не появится со второй попытки, следует забыть про формулу надолго… Получилось не слишком удачно, лишь слегка треснули доски под ногами, и тонкой струйкой побежала вода. Большего я и не ожидала, я походила на раздавленную виноградную ягоду. Кой-Кой вогнал в трещину топор, и дело пошло на лад. Не прошло и минуты, как в потолок ударила тугая струя толщиной с мою ногу. Со второй попытки духи Леопардовой реки смилостивились, открылся настоящий колодец, диаметром в два малых гяза. Нас свалило с ног; мы едва успели подняться этажом выше, как лопнули внутренние переборки. По пути мы догнали трех поварят, они тащили на себе полные тюки еды, но увидели меня и с воплями все побросали. Мы едва успели вернуться наверх, как из борта с хрустом вырвалась балка, крепившая судно у берега. По внутренним помещениям побежала трещина. Вода поднималась с невиданной быстротой, выбивая по пути стекла, двери, круша мебель и посуду. Первым по трапу спустился полковник Харин, высокий статный мужчина в отглаженном костюме, с любимыми автоматами в руках. Те, кто прятались за капотами машин, высунулись в недоумении. В пестрой компании гражданских, которых сдерживала шеренга «бобров», все указывали пальцами вверх, на качавшиеся мачты игрушечного корабля. Полковник Харин поприветствовал соратников, подождал, пока они разогнут спины, и открыл огонь по колесам машин. Жур-на-лис-ты присели, но вспышки их волшебных камер защелкали еще чаще. Мы скатились по трапу плотной группой, слушая, как за спиной вылетают болты и скобы из хилых шпангоутов. Железный трап с треском порвался, канаты пропели последнюю песню заодно с ветром. Бригантина начала заваливаться на борт, вода ударила из окон. В вышине лопнули нити железной паутины, они упали в воду с треском и огнем. Темная волна хлестнула на берег, заливая мостовую вместе с машинами. Толпа рванулась в стороны, но многие, напротив, полезли на перила набережной, чтобы лучше видеть. Вспышки щелкали постоянно. — Сюда, скорее! — Кой-Кой разворачивал громадную повозку. Задняя дверца была открыта, из нее, головой вниз, свешивался человек в пятнистой форме. Настоящего вялого Харина мы усадили в лужу, сами еле успели запрыгнуть, Кеа при этом выронила жареную курицу, которую подобрала где-то по пути. Кой-Кой сдал назад, со звоном вылетело стекло, мы стукнулись о другую машину. Люди разбегались. Какой-то человек в пятнистой форме, весь в крови, бежал нам наперерез. Другой, в железном шлеме, махал толпе, чтобы они расходились, но людей становилось все больше. — Давайте заберем с собой телевизионщиков! — закричала вдруг Юля, дернувшись к дверце. — Эй, уймись! Кой-Кой, что она хочет?! Эта девчонка меня сведет с ума. Снаружи в обшивку шмякнулось несколько пуль. — Спокойно, расслабились, — хохотнула Кеа. — У этой машины железо в бортах в три раза толще, чем грудной доспех нашего друга Поликрита! Кой-Кой ловко заложил вираж, почти безболезненно для окружающих. Человек двадцать запрыгнули на крыши машин, сломались два деревца и палка с про-жек-то-ром наверху, а в целом мы довольно лихо пробили оцепление. — Эй вы, хотите с нами? — предложила Юля людям, столпившимся вокруг смешной красной машины с надписью «ТНТ». — Что засохли, блин? Решайте быстрее, будете первыми! — Эй, не стреляйте, не стреляйте! — заорали где-то сзади. Толпа сгущалась, мешая «пятнистым» и «бобрам». Раздался долгий пронзительный треск, бригантина развалилась на три части. — Юля, зачем они нам? — Я испугалась, что девочка теряет рассудок. — Мы добились, чего хотели. Я выполнила обещание, тебя никто не тронет. — Нет, вы ничего не понимаете! — У нее снова брызнули слезы. — Теперь стало еще хуже. Теперь надо доводить до конца, иначе они все замнут. А нас потом тихо прикончат или упрячут в психушку… Люди возле красного ав-то-бу-са азартно переглянулись. К нам рысцой направилась высокая блондинка в длинном цветастом платье и круглых стеклах на глазах. Я оглянулась назад. Солдаты в пятнистой форме и железных касках толпились вокруг Харина. Две машины лежали на боку, одну волной утащило в реку. Я схватила нашу рыжую ведьмочку и пригнула ее вниз за секунду до того, как блондинка щелкнула волшебной ка-ме-рой. За блондинкой неуклюже торопился кудрявый юноша с каким-то невероятным прибором на плече. Спереди у прибора торчал круглый черный глаз. — Домина, пора бежать, — дала мудрый совет Кеа. — Митя, снимай, снимай, не прекращай! — теребила кудрявого слугу блондинка. — Бог ты мой, ну и компашка! — разинул рот Митя. Он что-то нажал, механический зверь на его плече заморгал рубиновым огнем и загудел. — Куда вы намерены двигаться теперь? Кого еще из милицейских чинов вы намерены взять в заложники? — Митя, серьезнее! — Блондинка ткнула опе-ра-то-ра острым кулачком в бок. — Але, Гоша? Как там наше ничего? Что, готово? Дьявол, отлично, мы в прямом эфире… Кто звонил? Что-о? Они там совсем охренели? Представляете! — Она повернулась к нам, словно ища у нас защиты, ее ярко накрашенные губы гневно тряслись. — Представляете?! Наш директор говорит — только что был звонок сверху, ему приказывают остановить прямой эфир… — Я предупреждал, — флегматично заметил Митя. — Так что теперь, снимать или как? У блондинки в кармане заверещал другой телефон. Две пули влетели в машину через заднее разбитое окно и проделали две дырки в стекле переднем. — Кой-Кой, вперед! Перевертыш показал вершину мастерства. Он раздавил клумбу, перевалил через двойной бордюр, опрокинул скамейку с двумя мирными старушками и вырулил на круглую площадь. Кеа радостно нажала на кнопку сирены; пока я соображала, как этот кошмар отключить, позади нас столкнулись три машины. Верный своей любимой тактике, перевертыш гнал по встречной полосе. Дело осложнялось тем, что на круглую площадь выходило несколько улиц, отовсюду перли машины, они дико визжали, гудели и застревали. На повороте Кеа опрокинулась на бок вместе с корзиной, Юля повизгивала, зажав уши ладошками. — Подождите, Марта, подождите… — вдруг словно опомнилась она. — Хорошо, я верю вам, верю! Я верю, что вы с какой-то там степи и что вам никак не выбраться назад. Я скажу вам правду. Я обманула вас. У меня есть бабушка, только она никакая не ворожиха и не ведьма. Она немножко умеет читать мысли, делать всякие лечебные отвары умеет, ну или там воспаления заговаривает… — Ну и где же она, где? — едва не зарыдала я, когда Кой-Кой перевел мне все ее сопли. — Она… она в тюрьме. Просто я не хотела раньше говорить, мне стыдно… Кой-Кой очень быстро вез нас по парку. Поскольку бро-ни-ро-ван-ная ментовская машина не помещалась на дорожке, левым колесом мы сбивали урны и выкорчевывали скамейки вместе с глупыми обывателями, которым не спалось в столь ранний час. Отважные старушки, завидя нас, выхватывали детей из колясок и мужественно сигали в канавы. Самым ловким удавалось повиснуть на нижних ветвях деревьев. В спину нам что-то орали, наверное, пытались подсказать более короткую дорогу. — За что твоя бабушка в тюрьме? — Меня вдруг все перестало удивлять. Очевидно, наступил тот самый момент единения, о котором мечтали Матери-волчицы. Матери говорили, что наши пращуры, попав на четвертую твердь, вначале чувствовали тревогу и отчуждение, но вскоре, судя по устным легендам, их охватывала волна нежности и понимания. Словно бы они возвращались в родную семью. Похоже, во мне этот чудесный процесс шел полным ходом. Я готова была полюбить всех, даже того диковатого малого в черных сапогах, с полосатой палкой, который добрых пять минут носился у нас перед капотом, мешая разогнаться. Даже тех троих милых, неповоротливых «бобров», которые погнались за нами через парк на смешной тупорылой машинке. Размахивая пистолями, они заехали за нами в канаву, полную грязи, но выбрались из нее уже пешком, черные и мокрые почти до пояса… — Моя бабушка убила своего любовника, — покраснела Юля. — Но вы поймите, это вышло случайно, она защищалась. То есть он был пьяный, она его не пустила, а он полез через окно. Она ему говорила, чтобы пьяный не приходил, потому что он злой становился и кулаки распускал. Он полез через окно, уже сколько раз там лазил, второй этаж, а тут — бабушка перед ним закрыла окно. Он поскользнулся… — Как это романтично, как это восхитительно, — зашмыгала носом Кеа, когда перевертыш закончил перевод. — Ах, юная, страдающая красавица пыталась защитить свою честь от домогательств… ее поруганную гордость никто не смог спасти, и тогда, дождливой страшной ночью, она сама мстит гнусному обидчику… Эй, вы! Передайте мне вон тот помидорчик, вон, под ногами у вас катается, я же сама достать не могу! — Кеа, в какую сторону нам ехать? — Кой-Кой затормозил в каком-то дворе, ловко опрокинув громадный мусорный бак. — Если в тюрьму за бабушкой, то дайте мне понюхать любую вещь, к которой она прикасалась… — Нет, — отрубила я. — Клянусь Всевышним, я не желала того, что произошло, и того, что произойдет, но вначале мы закончим дело, которое начали. А после — займемся бабушкой. 14 Саади в поисках закона Утро началось с событий тревожных и непонятных. Центавра спрятали в подвале, там подыскали достаточно большое помещение, заваленное устаревшим оборудованием. Зато вдоль дальней стены тянулись горячие трубы, что давало ощущение некоторого уюта. Поликрит поднялся на ноги почти здоровым, он готов был сорвать повязки и сопровождать Ловца. Рахмани стоило больших усилий уговорить его остаться. Наконец центавр согласился с тем, что кому-то надо охранять спящего Зорана Ивачича. Ивачич отдыхал в палате интенсивной терапии под присмотром бородатого Аркадия. Стоило Ловцу вернуться из подвала наверх, как сестра Настя позвала всех к те-ле-визо-ру. — Что творится в городе, вы представить не можете! Кто-то затопил плавучий стрип-клуб! Там погибли люди, все из какой-то кавказской мафии, а с ними — большие шишки из ментуры!.. — захлебываясь, поясняла она. — Уже выступил депутат, который главный по силовикам, и этот еще… ну который следить должен за законами, они назначили заседание… Короче, смотрите сами! «…прервал свою поездку и срочно возвращается в Петербург… — Молодой человек, весь зализанный, чем-то похожий на морского котика, с большим подъемом вещал с экрана, будто спешил поделиться чрезвычайно радостной новостью. — …После скандального выступления замначальника управления… полковника Харина, которое прошло в прямом эфире… прокуратурой объявлено о немедленном служебном расследовании… Петроградский район оцеплен, но неизвестным преступникам удалось скрыться… в городе объявлен план „Сирена“». Настя переключила канал. «…Если высокопоставленный милицейский чиновник не был пьян и если его откровения хотя бы на треть окажутся правдой, то встает вопрос об отстранении от должности всего руководства… — Миниатюрная девушка вещала сразу в три микрофона, вокруг толпились озабоченные мужчины в галстуках, с одинаковыми значками на лацканах. — …Пресс-служба ФСБ сообщила, что заместитель губернатора провел срочную встречу с руководством ведомства… в Интернете уже появились первые опровержения… замглавы подал в отставку… о невозможности дальнейшего пребывания на посту…» — Это все ваша Марта наделала? — Лекарь Ромашка словно очнулся от сна. — Это же… Дьявол, это же половина правительства полетит, если подтвердится. Но за ней теперь будут охотиться, вы понимаете? — За ней будут охотиться другие разбойники, чтобы убить? — очень спокойно осведомился Ловец. — Вы снова не понимаете… — Анатолий в отчаянии всплеснул руками. — Вы можете сказать, чего она добивается? Она восстановит всех против вас! — Я не понимаю многого, — не стал возражать Саади, — но мне ясно одно. Вы боитесь тех, кому доверено вас охранять. — Она всего лишь искала источник магической силы, — Снорри озадаченно поскреб подбородок. — Сдается мне, дом Саади, что домину неверно поняли. Я уже заметил, тут многие нас неверно понимают… — В таком случае, у нас еще меньше времени. — Рахмани напяливал поверх одежды хрустящий медицинский халат и завороженно смотрел на экран. Там возле пристани суетились водолазы, на носилки укладывали мертвецов, три буксира, подрабатывая винтами, стояли против течения. Показали многомильную пробку машин, застрявших на мосту, показали краснолицего человека в погонах, он убегал от своры журналистов. — Мне что-то подсказывает — времени мало. Пошли, лекарь. Марта нас сама найдет! …Прежде всего Ромашка привел их в ювелирную лавку. Там, к удивлению Саади, хирургу пришлось, кроме сапфира, отдать паспорт и дважды расписаться, прежде чем явился взъерошенный оценщик. Жалуясь на заторы и кордоны, он выдал толстую пачку русских денег. Затем они влезли втроем в смешную машину Аркадия и поехали в большой торговый ларь с готовой одеждой. Рахмани озирался по сторонам, раскрыв рот. Северная твердыня ожила. Горожане плотной массой перли во всех направлениях, их стало так много, что рябило в глазах. Пыль оседала на лицах хлопьями, неумолчный писк Камней пути выгрызал мозги. Страшные нефтяные повозки гудели, налезали друг на друга, мяли кусты, моргали огнями. Из повозок выглядывали злобные рулевые, свирепо материли друг друга и пробегающих вокруг пеших. Пешие не отставали, с неменьшей яростью обрушивали гнев на тех, кто роскошествовал в собственных экипажах. Две трети граждан втягивали в себя отравленный дым, включая совсем юных девушек и даже детей. Когда оборванные чумазые дети внезапно рванулись стайкой с тротуара и облепили машину, Саади невольно отпрянул и схватился за оружие… Потому что жалкий ребенок мог оказаться совсем не ребенком. Потому что много лет назад, в проклятом городе Сварга, они с Кой-Коем едва не стали жертвами таких же несчастных деток с заплаканными честными глазками. …Саади вспомнил, как, едва миновав ворота с дремлющими горгульями, они очутились на широкой, усыпанной опилками и соломой, площади. По опилкам к нему тут же бодро поползли самые обычные с виду человеческие дети, скрюченные различными хворями. Если бы Кой-Кой не дернул за рукав, Саади плотной толпой окружили бы слепые, безрукие и прокаженные. Они выли и что-то выкрикивали вслед, а одна крохотная, очень красивая девочка молча пошла рядом. Саади этот ребенок напомнил его сестру в младенчестве; такие же выразительные, доверчивые глаза, такие же тощие, разбитые коленки, такая же сахарная улыбка до ушей. — Стегни ее огнем, — краем рта прошипел перевертыш. — Она сделана как человек, но это не человек. Она сосет твою жалость, воин. Рахмани не успел обдумать кошмарное предложение, как девочка протянула ему крохотную ручонку. Она ничего не требовала, напротив, — на ее коричневой ладошке лежало прекрасно выполненное в золоте изваяние крылатого Ормазды, верховного божества огнепоклонников. Не чувствуя никакой опасности, Рахмани протянул руку, и в тот миг, когда их пальцы встретились… Кой-Кой одним свистящим взмахом заговоренного меча отрубил ребенку руку по локоть. Дальше все происходило в таком темпе, что поблагодарить телохранителя Саади догадался, лишь когда все закончилось. Палец девочки, прикоснувшийся к безымянному пальцу охотника, начал нестерпимо жечь ему кожу. Прочие маленькие пальчики внезапно удлинились и, точно змейки, принялись карабкаться вверх по руке мужчины. Они обвили запястье, прижигая кожу холодным ледяным огнем, и полезли выше, к локтю, волоча за собой отрубленную кисть, которая уже не была кистью. Она стала чем-то другим, сбросив кожу, обзаведясь склизкой чешуей и множеством цепких крючков на подвижном брюшке… Прочие детки завизжали хором, завыли, точно стая маленьких волчат. — Руби ее, дом Саади, скорее! Пламя горячее схлестнулось с пламенем ледяным. С шипением нежить отвалилась от раскалившейся руки воина, но добить он ее не успел. Упав в грязные опилки, мерзкая ящерица в мгновение ока закопалась в землю и исчезла. С улыбчивой девочкой произошло примерно то же самое. Оскалившись на огонь, она подпрыгнула, перевернулась вверх ногами и пробила себе головой дыру в земле. В самый последний миг она показала истинный лик — перекошенную клыкастую морду… Вокруг захлопали и засвистели. Рахмани обалдело оглядывался, не слишком понимая, кого считать следующим врагом. Следующим врагом мог быть любой, например — этот, однорукий, с лошадиной головой и трубкой в зубах, одетый как шкипер. Или вон тот коротышка, явно притворяющийся слепым, тискающий сразу двух раскрашенных девок. Или та девица, что слева, у нее под широкой юбкой — зазубренный палаш, а под языком — отравленные иглы. Такие очевидные вещи Саади был приучен вычислять сразу, но маленькая нищенка совсем не пахла врагом… Проклятый город творил немыслимые шутки. — Этот лавочник говорит на старом варяжском наречии. — Кой-Кой показал Рахмани, что осталось от заговоренного клинка — жалкие ошметки. — Он говорит, что поставил против кикиморы мискаль золота и хорошо заработал. Он сразу говорил, что кудрявый — не так прост, как кажется. Он приглашает выпить с ним пива. — Кой-Кой, так они знали, что на нас нападет чудовище, и никто не предупредил? Они делали на нас ставки?! — Рахмани недобро оглядел хохочущие рожи. На пальцах снова заплясали огоньки, мгновенно отозвавшиеся острой болью в позвоночнике. Увидев его потемневшее лицо, толпа прыснула в стороны. Спустя песчинку рядом никого не осталось. Только дымящаяся воронка в том месте, куда нырнул бес. — Не печалься, воин. Позже ты научишься их различать. Это несложно, надо смотреть сквозь кожу. Я тебе говорю — никому не подавай руки… Рахмани тряхнул головой, отгоняя тяжелые воспоминания. Машина рванула с места, нищая малышня осталась позади. Несмотря на ранний час, навстречу Ловцу попалось не меньше дюжины пьяных, но никто не забирал их в зиндан для публичной порки. На перекрестках возбужденно кучковались стражи порядка, вместо пьяных они задерживали чистые экипажи и вглядывались в пассажиров. Рахмани показалось, что эти крепкие парни скорее вносят сумятицу и беспорядок, чем организуют движение. Он ни разу не встретил лошадь, ламу или винторогих быков, на четвертой тверди все грузы перевозили машины. Зато подле богатых лавок со сверкающими товарами Ловец заметил стайки нищих мальчишек и несколько профессиональных воров. Прошло еще немного времени, и в пестрой бегущей лавине Саади стал замечать более медленные течения. Оказалось, что вовсе не все торопились поскорее на службу, многие болтались без дела, гуляли по торговым рядам, на ходу пили пиво, обнимались и даже целовались! Дышать было практически нечем, нефтяной смрад стал невыносим, смешавшись с пылью и искусственным ароматом тысяч раскрашенных женщин. — Гляди, дом Саади, — водомер указал на крупные белые буквы, бегущие по фасаду гигантской палатки, — «Вторая рука»! Что может значить эта британская формула? — Нам как раз сюда… Уфф, слава богу, доехали, снимайте халаты! — Доктор Ромашка вытер вспотевший лоб своей шапочкой. Для Снорри присмотрели длинный кожаный плащ, но к выходу прибежали две женщины и стали вопить, что вызовут милицию. Оказалось, что верный своей профессии Вор из Брезе прихватил помимо плаща две пары штанов и пушистый свитер. Лекарю с невероятным трудом удалось уладить дело, и то только после того, как Рахмани щедро оплатил все «покупки». Самому Ловцу пришлось скрепя сердце влезть в нелепое оранжевое платье с загадочной надписью поперек груди: «Янукович — геть к москалям!» Толик обозвал платье футболкой, она доходила ловцу почти до колен, зато кое-как прикрывала кольчугу и весь мобильный арсенал. — …Это здесь? — Саади задрал голову. Над ним нависало многоэтажное серое здание, в его запертых окнах отражались рваные облака. — Бодаться с ними бесполезно, — заявил Ромашка. — Они не выполнили условий, хотя обещали сто раз, а потом вовсе сменили вывеску. Прежний шеф в бегах, а с этих взять якобы нечего. Они знают, что не мытьем, так катаньем всех достанут. Многие из тех, кто вложил деньги, уже плюнули, отчаялись чего-то добиться. Эх, зря я на это поддался… — Ты тоже отчаялся? — Водомер потрогал шершавый камень, отбежал на пару шагов, примериваясь к высоте. — Дом Саади, скажи ему ты, я помню мало слов. Скажи ему, что тех, кто не дает сдачи, будут всегда бить. Так устроен мир. Внутрь их не пустили. Впрочем, Рахмани иного и не ожидал. Ловцу не доставило бы труда раскидать наглых стражников, однако Толик предупредил о видеокамерах, развешанных на каждом углу. Особенно не понравились видеокамеры Вору из Брезе. Рахмани ухватил водомера за шею. Снорри крякнул, присел и вдруг… энергично побежал по вертикальной стене, толкаясь сразу шестью конечностями. Толик Ромашка разинул рот, провожая взглядом фигуру немыслимого всадника. — Теперь твоя очередь. — Едва отдышавшись, Снорри подставил узкую спину хирургу. — Залезай, повеселимся втроем. Лекарь зажмурился, на всякий случай попрощался мысленно с бывшей женой, дочкой, мамой, друзьями, изо всех сил вцепился в жесткие плечи водомера и приготовился к худшему. — Так ты свалишься и придушишь меня, — рассудительно заметил Снорри. — Обними меня снизу, под плечи, руки сцепи между собой. И ногами обними… В следующий миг Анатолий Ромашка чуть не прикусил язык. Газон провалился, земля опрокинулась, а вертикальная серая стена с порядочной скоростью, прыжками, понеслась навстречу. Водомер с хаканьем выкидывал вперед то одну, то другую волосатую ногу, подтягивался, цеплялся длинными пальцами за карнизы и выступы рам. Не прошло и минуты, как впереди замаячило лицо Ловца. В одном из окон, выходящих на лестничную клетку, Ромашка успел заметить номер этажа — девятый и круглые, изумленные глаза кудрявой девушки. Девушка поднесла огонек к сигарете, но так и не закурила. На двенадцатом этаже Снорри облачился в свой кожаный плащ, а хирург Ромашка наконец успокоил сердце. Далеко внизу, задрав головы, замерли два собачника. — Вот они, их гордая табличка, — хмуро бросил Ромашка, пиная массивную дверь, словно высеченную из цельного дуба. — Только я вас прошу, никого не убивайте. Это ничего не даст… — Ты ошибаешься, лекарь, — холодно произнес Рахмани. — Я никого не стану убивать, но ты очень сильно ошибаешься. Кто тебе внушил глупую мысль, что смерть негодяя не приносит пользы? Внутри вкусно пахло заваренным кофе, горячим озоном и свежими глянцевыми журналами. Попав в приемную, Два Мизинца шустро и практически одновременно сделал три дела — ударом под дых усадил в кресло вскочившую секретаршу, прикарманил зачем-то новенький блестящий степлер и запер изнутри входную дверь. Секретаршу Два Мизинца связал за несколько секунд, причем столь хитро и умело, что Толик Ромашка в очередной раз изумился способностям своего нового друга. За следующей массивной дверью открылось царство людей чрезвычайно тихих, вежливых и, казалось, ничем не занятых. На шикарном кожаном диване, в позе задумчивого философа, восседал кудрявый человек с кофейной чашкой в тонкой руке. Напротив дивана раскорячил гнутые резные ножки старинный письменный стол. На вертящемся стуле вдоль стола разъезжал мужчина с раскрытой папкой в руках, чем-то похожий на веселого хорька. «Хорек» дергал глазом, бережно вынимал из папки бумажки и передавал их высокой блондинке с портфелем. Девушку столь плотно обтягивало короткое розовое платье, что Рахмани испугался, как бы ткань не распалась прямо у него на глазах. Позади антикварного стола виднелась открытая дверь в следующий зал, украшенный панорамным окном. Там в одинаковых позах, прижав к ушам трубки, занимались своими бесшумными делами одинаковые молодые мужчины в одинаковых строгих костюмах. На открытой двери красовалась бумажка с надписью: «Риелторская группа. Договорной отдел». — Сережа, это что за новости? — капризным тоном спросил мужчина с кофейной чашкой. — Кто вас впустил? — «Хорек» замер с листочком в желтой руке. Девушка с портфелем послушно застыла, словно выключенная кукла. В соседней комнате двое ушастых юношей синхронно подняли головы и так же синхронно зарылись в бумаги. — Два года назад вы бросили недостроенный дом, вот по этому адресу. — Ромашка, заметно волнуясь, положил перед «хорьком» бумаги. — Вот копия коллективного искового заявления, вот решение суда, вот частные заявления, вот акты, и… — Уберите свои промокашки! — брезгливо отодвинулся «хорек». — Ты чушь порешь, — немедленно заявил кудрявый. Рахмани отметил, что у кудрявого тоже задергался левый глаз. — Парень, ты говоришь нелепости. Я прошу вас немедленно покинуть помещение. — Снорри, — тихо сказал Ловец. Никто не успел заметить, как высокий тощий человек расстегнул плащ. В следующую секунду две ножки у дивана подломились, и кудрявый начальник, облитый кофе, оказался на полу. Рахмани поднял левую ладонь. Тонкая струйка огня прорезала воздух. Разом вспыхнули бумаги на столах договорного отдела. Одинаковые мужчины вскочили и заметались по комнате, смахивая пламя с волос. Блондинка набрала воздуха в грудь, готовясь завизжать, но внезапно передумала. Страшный человек в кожаном плаще только что стоял далеко, как вдруг оказался за спиной и приставил что-то острое к горлу. Рахмани шевельнул ладонью. Вспыхнули бумаги на директорском столе. — Черт знает что! Прекратите этот цирк! — Человек-хорек по имени Сережа потянулся к кнопочке, спрятанной под столешницей. Над ним летало облако сгоревших документов. Остатки папки тлели на ковре. Дотянуться он не успел. Не отпуская блондинку, Снорри рубанул ногой по ножке директорского кресла. Кожаный монстр немедленно завалился назад, утянув за собой директора. Следующий неуловимый взмах ногой — и тревожная кнопка отвалилась вместе с проводком. — Сергей Петрович Боровиков? — вежливо уточнил у кряхтящего «хорька» Ромашка. — Это ведь вы три года назад обманули сто восемь вкладчиков, собрав с них деньги на строительство по указанному адресу, которое заведомо начинали без согласований. Затем вы ловко объявили в розыск собственного исполнительного директора, якобы бежавшего с деньгами вкладчиков, грамотно провели процедуру банкротства и легли на дно. А нынче вы со своим замечательным партнером снова на коне? — Вот что, братишки, ваши шутки затянулись! — Морщась от боли, кудрявый потянул из внутреннего кармана телефон. Кофейное пятно на его рубашке все еще дымило. Кинжал Рахмани со свистом разрубил телефон надвое. Блондинка не выдержала и заорала. Молодые люди из договорного отдела сделали попытку прорваться к выходу. Оказалось, что с ними в комнате находилась еще одна женщина средних лет, в очках и бежевом брючном костюме. Зубы у нее звонко стучали от страха. Кудрявый соправитель все еще изумленно разглядывал две половинки телефона, а фантомы Рахмани уже заслонили проход. На пару секунд Ловец показал риелторам морду снежного дэва, в результате женщины завизжали хором. — Снорри! Водомер приподнял блондинку и легким ударом отправил ее в нокаут. — Не надо, молчу! — моментально сориентировалась бежевая женщина в очках и прекратила плакать. Прочих сотрудников Два Мизинца рассадил в разные углы, лицом к стене, и не поленился связать им руки обрывками штор. — Мы здесь ни при чем, — проблеял один из ушастых, — честное слово, я работаю всего три месяца… — Вот и прекрасно. — Саади примерился и в два удара меча разрубил угловой сервант орехового дерева. На ковер посыпались рюмки и бутылки. — Вы работаете в конторе этого нечестивца недавно? Тем более вам будет полезно наблюдать, как приходит конец негодяям и лжецам… Толик, список у тебя? — Саади незаметно подмигнул лекарю. — Вот и славно. Начинай всех обзванивать, пусть через час сюда едут. К этому времени мы заготовим договор. — Кто приедет? Какой договор? — начал терять терпение кудрявый. — Сюда никто не пройдет, я дал приказ охране… — Но я-то прошел, — невинно напомнил Два Мизинца. В свою очередь он принялся крушить изящный книжный шкаф, набитый деловой документацией. Сергей Петрович следил за ним, лежа вверх ногами в кресле, не делая попыток встать. После уничтожения шкафа Снорри принялся обдирать занавески и фотографии со стен, пока не добрался до узкой двери, ведущей в кухню. Распахнув холодильник, он издал победный вопль и вытащил оттуда жареную курицу. Ромашка стал делать вид, что обзванивает людей по списку. — Кто эти чокнутые? — Впервые вижу. — Слегка помятые соратники пока еще сохраняли властный тон. Оба старательно делали вид, будто не замечают разрушений, нанесенных офису. — Возьмите в моем портфеле визитницу, — примирительно ухмыльнулся кудрявый, — там координаты службы безопасности. Во главе у нас дельный парень, он сам подполковник с Литейного. Вы пообщайтесь и решите все вопросы, я уверен… — Владимир Иванович Дагой? — переключился Ромашка. — Проживающий по такому-то адресу? А также имеющий в собственности четырехкомнатную квартиру общей площадью сто семнадцать метров по такому-то адресу и двухкомнатную в городе Москве? Жена — Светлана, работает в секретариате такой-то фирмы, ездит на машине «Пежо-407», номер такой-то, на нее вы оформили две дачи и фирму по эксплуатации мини-гостиницы… И дочь Марина, восемнадцать лет, живет в отдельной, купленной вами, квартире, по адресу такому-то, учится в Академии народного хозяйства, куда ездит каждое утро на автомобиле «Пежо-207»… А также имеете сына Георгия, четырнадцати лет, который учится в закрытом английском колледже, но как раз сейчас прилетел к родителям на каникулы… Что нам еще известно о Владимире Ивановиче Дагом?.. Рахмани с удовольствием отметил, что лекарь почти не волнуется и уверенно вошел в роль. Для того чтобы за пару утренних часов добыть нужные сведения, ушли почти все деньги, вырученные за сапфир Марты. — Ловкачи, — мрачно хохотнул Владимир Иванович, — погаными приемчиками не брезгуете. Но мы пуганые, не запугаете. Мы сами служили, бывшие офицеры, мы свое отбоялись. Что вам надо, короче? — Это ложь, — вступил в беседу Рахмани, — не существует храбреца, позабывшего о страхе. С кончика его пальца сорвалась огненная слезинка, похожая на крошечного лилового червячка. Прежде чем рыжий директор успел что-то предпринять, червячок упал ему на пиджак, прожег подкладку, рубашку, ловко выпал на штанину и добрался до голой ноги. Дагой взвыл, как дюжина гиен, попавших в капкан, подскочил на месте, окончательно опрокинул диван и стукнулся головой о низкий подоконник. — А вы, Сергей Петрович, свои активы оформляете на брата, на жену и на тещу? — деловито уточнил Ромашка. — Весьма опрометчиво, поскольку им теперь придется отвечать за своего родственника. Снорри поднял «хорька» за шиворот, одним небрежным движением отрезал ему половину уха и прыжком очутился на люстре. — Подонки, подонки! — взвыл Боровиков. Сотрудники агентства затряслись, каждый в своем углу. — Ай-ай-ай, дом Саади, разве это воины? — пробасил с люстры Снорри. — Этот человек называл себя воином и даже военачальником, а сам визжит, как подрезанная косуля! — Он не знает, что такое боль, — поддакнул Рахмани. — Они боятся огня. Можете смеяться надо мной, но четвертая твердь требует серьезного лечения. — Возможно, что не вся твердь? — задумчиво предположил Два Мизинца, выплевывая косточки. — Ведь не должно быть так, чтобы болезнь захватывала целую страну. — Я помню, как сыпучая лихорадка сглодала целую провинцию в Ливии. Мугассариф провинции, виновный в подвозе плохой воды, сам добровольно отправился на плаху. — Короче… Сколько вы хотите? — Владимир Иванович не отрывал остекленевшего взгляда от уха своего напарника. Рахмани повалил горку и выжег круг на золотистых обоях. Блеснула тусклая металлическая дверца с двумя утопленными ручками. Девушка с портфелем очнулась, возвела глаза к потолку, разглядела среди завитушек лепнины висящего там паука с половинкой жареного цыпленка в зубах и снова тихо свалилась в обморок. — Сережа, открой им, черт… пусть подавятся. Женщина в бежевом вжалась задом в угол комнаты и громко икала. Блондинка благоразумно не подавала признаков жизни. Молодые риелторы превратились в гранитные изваяния. Снорри доел цыпленка, спустился и устроил костер из деловых бумаг. — Не надо ничего открывать, — продолжал вживаться в роль Ромашка. — Этот сейф откроют компетентные органы, когда будут проводить следствие по факту вашего самоубийства. Но перед тем, как вы оба умрете, мой товарищ уничтожит все, что связано с вашими погаными именами. Мы не оставим в живых никого, кто бы мог понести дальше ваше гнилое семя. — Но вы не можете нас просто так убить! — завизжал Сергей Петрович. Он отступал в угол залы, прикрываясь черным портфелем, как щитом. Кровь из отрубленного уха мелкими брызгами разлеталась вокруг него, пачкая одежду, обои и паркет. — Это издевательство! Произвол! — Прошли те времена, — басом заплакал Владимир Иванович, безуспешно пытаясь освободиться от тлеющей одежды. Огненная крошка продолжала скакать по его холеному телу, оставляя длинные вздувшиеся рубцы. — Вы что, сдурели? Откуда они выкатились, эти ненормальные, из какой психушки? — Какие времена прошли? — встрепенулся Саади. — Мне это важно знать. Вы гордитесь тем, что прошли времена чести и закона? Вы гордитесь тем, что некому призвать вас к ответу? В кармане хирурга зазвенел телефон. — Рахмани, они прибыли, ждут внизу. — Кто прибыл? — запаниковал «хорек». — Прибыли юристы, которые помогут тебе составить новый договор. — Какой такой договор? — Согласно которому вы частями, поэтапно, вернете деньги людям, которых обманули. — Я ничего подписывать не буду! — Сережа, я тебе говорил — они блефуют! — победно хохотнул Дагой. — Так ты отказываешься иметь дело с вашими же нотариусами? — изумился Рахмани. — В таком случае в какой закон ты веришь, сын шайтана? Хорошо, у нас тоже есть правовед. — Саади широким театральным жестом указал на Вора из Брезе. — Этот честный человек широко известен среди… В общем, широко известен. Его замечательная память хранит много документов, которыми мы можем воспользоваться, как… — Э-э-э, если уважаемый дом Саади позволит, в кругах законников это называется «правом прецедента». — Снорри выбил стекла из очков «хорька» и с важным видом оглядел помятую аудиторию сквозь пустую оправу. — Дом Саади, ты им переведи, если я запутаюсь, я не смогу так складно. Итак, в качестве прецедента я напомню о простом деле, заслушанном двадцать шестого числа месяца маррута, года… хм, год вам неважен… в городском суде славного города Исфахана, да укрепит Всевышний его стены и ниспошлет благоденствие его благочестивым жителям… Гм, кажется, я ничего не напутал? Пятого числа того же месяца ходжа Лалай, сын Али Надира, будучи по закону правомочным распоряжаться своим имуществом, согласно своду Кижмы, сделал заявление в такой форме: «Продал я продажей окончательной, нерасторжимой, подлежащей исполнению, действительной, единовременной, правильной… дому Касиму Саади, сыну покойного Наджани Саади… целиком и полностью мульковый тимчэ, принадлежащий только мне, состоящий из шести домов, колодца и двух дехлизов, площадью в сто девяносто гязов, считая строительными гязами славного города Джелильбада. Указанные владения расположены между улицей мудрейшего эмира Эль-Масжида и стеной крепости упомянутого города; одна граница примыкает к дуккану маулана Саида, частично к арыку, в шести гязах к востоку от дома шейха Омара, еще одна граница к дуккану Науруз-хани… со всеми правами и выгодами, со всем малым и великим, что в нем находится или к нему относится… за сумму в четыреста динаров чистого серебра султанского чекана весом в один мискаль. С взаимным обменом эквивалентов сделки и с законной гарантией за ее выполнение, с участием оценщика недвижимости, без обмана и мошенничества и без порочного условия обратного выкупа. И отказался я согласно с законом от всяких претензий к покупателю, от иска за обман и принуждение… И было это упомянутого числа в присутствии доверенных лиц. Свидетельствовали судья Мухаммед Гулейни, хафиз Али Хан и мулла Ясир Хор Азиз, ныне покойный…» — И на хрена нам ваши сказки? — перебил Владимир Иванович. — Ты нам тут про Хоттабыча читать собрался? Ладно, пошутили, и привет. Было приятно познакомиться. Вы же понимаете, что просто так требовать деньги бесполезно… — Весьма прискорбно, что вы не услышали нас, — Ромашка кивнул водомеру. — Не надо! Не надо! — От крика «хорька» блондинка снова встрепенулась, а сидящего в углу младшего риелтора пробила икота. В отличие от огнепоклонника Вор из Брезе не мог себе позволить драться вполсилы. Минуту спустя несчастный «хорек» висел вверх ногами на крюке от люстры. Наматывая на руку шнур от электропроводки, Снорри устало повернулся к кудрявому Владимиру Ивановичу. Тот попытался забиться под подоконник. В углу поочередно звонили три телефона. — Господи, у него четыре руки, ты видел?.. Пожалуйста, не трогайте меня, не надо! — Вы не дослушали, — Рахмани отворил гардероб и с интересом стал примерять пиджаки. — Снорри, ты обратил внимание, как плохо у них со слухом? — Я давно заметил, дом Саади. — Отдуваясь, Два Мизинца подвесил второго директора к верхнему держателю оконной рамы. — Это похоже на болезнь. Они слышат только себя. — В сейфе одиннадцать тысяч долларов, четыре тысячи евро и сто одна тысяча рублей. Это практически ничего, — отчитался Ромашка. — На эти деньги сегодня не купить и курятник. Но здесь много бумаг… — Забирайте все и уходите, — простонал кудрявый. — Это все, больше у нас нет. — Документы мы трогать не будем, — Толик стал перекладывать папки в директорский портфель, — документы мы честно передадим следователю. Я думаю, там много увлекательного чтива. — Вот сука! — ощерился Сергей Петрович. — Ну надо же, какая гнида! Я тебя найду, пацан, клянусь, найду! — Вы плохо слушали. — Рахмани скептически оглядел себя в зеркале. Поверх оранжевой футболки пиджак тощего Сергея Петровича сидел отвратительно. — Эту купчую подписал человек, продавший угодья моему прадеду. Но подлый Лалай Надир обманул. Вероятно, ему доставило удовольствие обмануть огнепоклонника. Нашу семью не любили соседи. И свидетели, кто писал свое имя под договором, тоже стали обманщиками. Дорога проходила не так, как указал ходжа Лалай. К арыку постоянно водили скотину и затаптывали сад, а стену там поставить было невозможно. Дальше. Спустя три месяца в Исфахан пришли два сына Надира и стали требовать свои части наследства, они предъявили совсем другие бумаги, составленные в Джелильбаде и заверенные мугассарифом столицы. К моему прадеду явились люди и от муллы. Неприятные разговоры пошли в городе. Оказывается, часть тимчэ никогда не принадлежала семье Надира, эту землю окружной мудир еще восемь лет назад закрепил за медресе. Просто у городских властей не хватало денег для строительства. Но и это не все. У границы дуккана Науруз-хани находились два дома, которые Лалай выдал за один. Сыновья его претендовали на второй дом, а еще был племянник… — Я вам советую покинуть помещение, — перебил Дагой. — Охрана уже выехала, они вас пристрелят, как собак… Снорри произвел несколько молниеносных движений. Висящего вверх ногами Владимира Ивановича после прицельных ударов в живот стошнило в его же ботинки, которые водомер аккуратно поставил под окном. — Теперь вы слушаете внимательно? — Рахмани присел перед перекошенной, дергающейся физиономией «хорька», нежно прихватил Сергея Петровича за целое ухо, достал кинжал… — Это хорошо. Что случилось дальше? Не стану утомлять вас пересказом тяжбы. Мой прадед потерял то, за что отдал четыреста динаров серебром, его имение разрезали на три части. Он заболел от горя, он кинулся к уважаемым людям города, к судье. Он поехал к визирю самого шейха, родственники собрали добрый бакшиш, но ничего не помогло. Как выражается мой уважаемый друг Анатолий, моего прадеда «опустили на бабки». Кто-то поделил его деньги, и все выглядело очень честно. Был один лишь нечестный человек, но он куда-то уехал, и никто не знал, куда именно. Совсем как ваш… кто у них сбежал, Толик? — Исполнительный директор, — подсказал Ромашка. — Да-да, ис-пол-ни-тель-ный, — по слогам повторил Ловец. — У моего прадеда было несколько… э-э-э… возможностей. Смириться, уехать из Исфахана, где до него, со времен Кира Великого, жили двадцать поколений моих предков. Принять новую веру, потратить еще тысячу динаров, выкупить землю и показать всем, что он примирился и покорился. Но Касим Саади поступил иначе. Он собрал родственников, и сообща они решили, что пострадал не один дом Саади, а восемнадцать человек. Таковы обычаи моей семьи, Сергей Пет-ро-вич. Когда несправедливо обижают одного дома Саади, остальные мужчины не ждут, когда придут грабить их дома и продавать их детей. Когда несправедливо обижают одного, каждый принимает на себя долю обиды. Так было всегда и так будет, чьи бы знамена ни развевались над башнями славного города Исфахана. Восемнадцать человек, главы родов, сказали так: если законы султана не могут защитить невиновного, значит, нам следует напомнить всем, что есть законы более древние… Как их верно назвать, друг мой? Саади проколол Сергею Петровичу кожу под глазом. — Законы чести, — подсказал Два Мизинца, стягивая Владимиру Ивановичу локти за спиной. — Сдается мне, дом Саади, что здесь о них никто не слышал. — Але? Нет, все уехали, сегодня их не будет. — Толик Ромашка старательно отвечал на звонки. — Что? Нет, их вообще никогда не будет… Але? Кто я такой? Я — старший следователь ОБЭП, а кто вы такой, представьтесь… Але? Вам назначено? Подъезжайте, нам как раз нужны понятые, идет обыск… Странно, и этот трубку бросил. Рахмани повернулся к распятому в оконном проеме Владимиру Ивановичу, приподнял его за подбородок и проделал два змееобразных надреза на трясущихся щеках. — Моему прадеду понадобилось время, чтобы разыскать ходжу Лалая, — невозмутимо продолжал Ловец, обтерев кинжал о брюки директора. — Один Касим Саади не нашел бы обманщика, но восемнадцать обманутых родственников желали получить свою долю. Каждый хотел немного, всего лишь по пятьдесят динаров серебром, которые они выделили на тяжбы. И каждый в Исфахане, кто уже знал об этой истории, соглашался, что названа очень скромная плата за поруганную честь. Сын шайтана Лалай Надир, пусть его бесы грызут в аду, очень удивился, когда его подняли с постели вооруженные люди, а произошло это совсем не в Джелильбаде и не в Исфахане, а в гордом городе Дамаске, где плут обманывал других честных людей. Он засмеялся моему прадеду в лицо, совсем как ты сегодня. Он заявил дому Саади, чтобы дураки убирались из его нового дома, иначе он вызовет стражу. Он заявил им, что в Дамаске все подчиняются закону и что, если у дурака Саади есть вопросы, пусть тот идет к мудиру района, пожалуется и получит свои сто палок по пяткам. Так он говорил и смеялся, совсем как твой друг Сергей Петрович. Надира спросили: вернешь ли ты сегодня наши деньги? Он сказал: нет. Как ты. Надира спросили вторично. Нас восемнадцать семей, мы платили бакшиш, ты обидел всех нас. Верни нам серебро, мы закончим дело миром, и пусть Премудрый покарает нас за ложь. Лалай Надир вначале испугался, совсем как ты… но после снова осмелел, слыша, что с ним говорят вежливо. Ты тоже так думаешь, Владимир Иванович, что вежливость — это удел трусов? Тогда вперед выступила почтенная Биби, тетка моего прадеда, и сказала: «До чего я дожила? Неужели наступили времена бесчестья, когда, глядя на подпись, нельзя верить своим глазам, а слушая клятву, произнесенную при свидетелях, нельзя верить своим ушам? Я проделала далекий путь, чтобы этот сын шакала плюнул мне в лицо? Когда я вернусь в Исфахан, меня спросят дети и внуки — вернула ли наша семья свою долю, украденную у нас? Или законы султаната уже не защищают нас? Слушай же меня, высокий дом Саади, и все вы, уважаемые братья. Я желаю получить и показать детям мою долю, какова бы она ни была». Эти слова почтенной Биби сохранились в «Книге ушедших», которую наша семья ведет от Сотворения мира, если не раньше. Рахмани вернулся к одноухому Сергею Петровичу. Снорри как раз освободил тощего директора от верхней части одежды. — Тогда мой прадед и другие родственники связали ходжу Лалая, отвезли в отдаленное место, и там каждый забрал себе восемнадцатую часть. Мой прадед получил правую руку, вот до этого места. — Саади железными пальцами ухватил «хорька» за локоть и быстро произвел неглубокий кольцевой разрез. — Мой дед рассказывал мне, со слов своего отца, что когда обманщику отрубили левую ногу по первый сустав… вот здесь, да, Снорри, ткни его ножом, чтобы он понял… да, так о чем я говорил? — О суставе левой ноги, — с готовностью подсказал Ромашка. Сергей Петрович позеленел. Пот тек с него в три ручья. — Да, да, о левой ноге, — подхватил Саади. — Лалай Надир вдруг стал плакать и обещал каждому вернуть вдвойне от их доли. Почтенная Биби очень удивилась и сказала: «Мы трижды униженно просили тебя, и ты нам отказал. Больше нам не нужны лживые слова». Тебе неприятно слушать, Сергей Петрович?.. Мне тоже очень неприятно вспоминать это. Ведь мой прадед никогда не гордился тем, что случилось. Но это закон чести, его надо соблюдать любой ценой, понятно? Мой прадед говорил так: «Один раз ты позволишь им вылить нечистоты у твоего порога, и тогда завтра они втопчут тебя в грязь». Почтенной Биби достался кусок левой руки от второго сустава до плеча. Обманщика не убили, но каждый получил свою долю… Сейчас я спрошу, а ты, Сергей Петрович, очень хорошо подумаешь над ответом, — предупредил Рахмани. Сергей Петрович завыл, ощущая лезвие в миллиметре от глаза. Очкастая женщина в костюме раскачивалась в углу и непрерывно бормотала что-то похожее на молитву. — Было сто человек, которых вы обманули. Многие не поверили в честность вашего суда, а законы чести им неизвестны. Они отступились. Сегодня осталось двадцать семь человек, которые готовы получить свою долю. Двадцать семь, слышишь, директор? Теперь скажи мне — ты отдашь сегодня деньги? Не забудь — двадцать семь моих родственников. Двадцать семь. — У меня… у нас нет столько. Нет, не надо! Мы соберем. Володя, ведь мы соберем, верно? Мы соберем, постепенно, мы займем. Вы же разумный человек, вы понимаете — это огромная сумма… — Откуда вы знаете, какая сумма? — присоединился к беседе Ромашка. — Четыре года назад, когда эти сволочи составляли договора, метр стоил копейки. Сегодня каждая «двушка» тянет минимум на сто тысяч. Плюс проценты. — Сколько процентов? — деловито спросил Два Мизинца. — Если инфляция даже десять процентов в год… — задумался Толик. — Четыре миллиона вашими деньгами, — ловко округлил Снорри. — Нет, мы считаем в американских долларах. — Аме-ри-кан-ских? — У Снорри от удивления глаза выпрыгнули из орбит и повисли на стебельках. — Дом Саади, ты мог себе такое представить? На этой тверди самые крепкие деньги — у красномордых инка! — Сережа, ты рехнулся? Сегодня — невозможно! Откуда мне взять столько? Почему я должен отвечать за других? — захныкал кудрявый. — Слушайте, мы подпишем любую бумагу… — Вы подписали много бумаг, — напомнил Ромашка. — Дом Саади, сдается мне, я уловил, где корень зла, — на ютландском заметил Вор из Брезе. — Здесь разрушены основы того, что ты называешь «законами чести». Здешние сатрапы под страхом смерти запретили людям носить оружие и самим карать негодяев. Они обещали подданным, что сами станут блюсти закон, но обманули их. И вот… — Пожалуй, ты прав, мой друг, — поразмыслив, согласился Ловец. — Но… сколько им пришлось убить стариков, чтобы отменить законы рода? Здесь никто не слыхал о чести и почтении в семье. — В таком случае ты не сумеешь их вылечить. — В таком случае мы обязаны хотя бы помочь нашему новому другу за чудесное спасение дома Ивачича. — А как же поступить с прочими, которые жаждут справедливости? Перепуганные директора следили за диалогом ужасных гостей, не понимая ни слова. — Вы с какой планеты свалились? — сделал последнюю попытку Владимир Иванович. — Вы что, наивно полагаете, что все так и делается?! Захотел я — и дом не достроил? Захотел он — и деньги присвоил?! Очнитесь, молодые люди. Мы такие же винтики в шестеренках, как и вы. — Я вас предупреждал, — грустно вздохнул Ромашка, — тут концы в Москву тянутся, размотать не дадут. — Почему не дадут? — Потому что они все заодно. — Кто «все»? — Да все. Власть, чиновники, силовики, до самого верха. Они могут кого-то засудить, чтобы народ не возмущался, но это для вида… — Значит, не все заодно. Значит, есть те, кто помнит о чести, ты сам признал это, лекарь! — Снорри распорол на Сергее Петровиче брюки, обрывком штанины завязал ему рот. — А теперь, лекарь, запри тех дрожащих людей и сам лучше уходи. У меня много работы… — Вор из Брезе сладострастно провел ножной пилой по щеке кудрявого директора. — Поделить каждого на двадцать семь частей, да еще так, чтобы дом Саади не ругался и чтобы все остались живы… это непростая задача! 15 Доджо Хрустального ручья Наставник Хрустального ручья предавался утренней медитации, когда к берегу, подхватив полы желтых ряс, бегом спустились два послушника. Оба только вчера завершили начальный цикл обучения. На жаргоне монастыря их называли «кедровыми головами», что недвусмысленно указывало на главное занятие послушников — заготовку плодов и орехов. Еще до того, как шумные ученики миновали лимонную рощу, наставник Хрустального ручья уже знал, о чем они торопятся поведать. Чужая молодая девица появилась у стен обители. — Наставник, просим о снисхождении, — перебивая друг друга, залопотали юноши, — просим не гневаться за то, что отвлекаем вас от созерцания, но… отец-привратник утверждает, будто к нам явилась Красная волчица. Настоящая Красная волчица, хотя очень юная. Только девушка пришла без сопровождения, одна, и не со стороны материка. Наставник, она явилась со стороны океана! Она говорит, что денег у нее нет, поскольку она провела три года в рабстве, но она может заплатить за обучение сапфирами… Отбарабанив свою речь, послушники замерли в немом восхищении. И было от чего! Не каждый день удается застать главу обители за исполнением асан высшего порядка. Наставник парил над стремниной горного ручья, со стороны могло показаться, что он завис в расслабленной дремоте. На самом же деле, чтобы не утонуть и не разбиться на острых камнях, мастеру приходилось двигаться в очень быстром ритме. Он использовал микке и мантры кудзикири, опирался на потоки силы, молниеносно угадывал, где в следующую песчинку возникнет достаточно плотный водоворот, где можно поставить ногу, а где можно опереться о крепкий воздух. Танцуя, наставник не забывал кормить прожорливых птиц, но мысли его витали далеко и от ручья, и от жадных чаек. Выслушав юношей, наставник одновременно удивился и привычно расстроился. Расстроился он, впрочем, ненадолго, потому что от «кедровых голов» трудно ожидать ума. Эти детишки считают, что достаточно их воплей, чтобы прервать медитацию! Все они в первые годы не понимают главного — вообще нет в природе причин достаточных, чтобы прервать созерцание! Удивляться же наставнику пришлось еще долго, по мере того как он слушал мою запутанную историю. Я говорила с пожилым монахом на языке торгутов, который успела основательно подзабыть, ведь напевная речь ариев из храма Сутры была чуждой для страны Бамбука. — Мы слышали о пропавшем караване, который посылал к нам высокий лама Урлук, но вишня трижды отцвела с того времени… — Наставник погладил узкую косичку бороды. — Из того каравана никто не спасся, ни один ребенок не стал моим учеником. Однако я вижу, что ты не лжешь, ты действительно Дочь-волчица. Но почему ты пришла именно сюда, почему ты не попыталась вернуться к вашей Леопардовой реке? Ведь совсем недалеко отсюда, подле Никогамы, есть дешевый Янтарный канал… — Потому что я не закончила обучение. Я три года отдала танцам дэвадаси в Черной пагоде, меня продали туда в рабство полукони. Я сумела вырваться только потому, что меня вела воля Матерей-волчиц. Вне всякого сомнения, высокий лама Урлук внес плату за мое обучение в вашей школе, но если тех денег недостаточно… у меня есть ценные камни… — Могу я узнать твое имя? — ласково перебил седой наставник. — В становище ламы Урлука мне дали имя Женщина-гроза. — Не подвел ли меня слух? — приподнял бровь настоятель. — Возможно, я не вполне разбираю материковый диалект, но… насколько мне известно, имя Женщины волчица может получить, только если… — Я уже убила своего первого уршада, — скромно ответила я. — Высокий лама мог бы подтвердить… — Он уже подтвердил, — неожиданно тепло улыбнулся настоятель. — Он сокрушался, что подлые гандхарва похитили его самую талантливую ученицу. Он сокрушался, что нанес тяжкий удар Красным волчицам и всему народу раджпура. Волчицы считали, что в тебе заключена великая сила… Я слушала пожилого наставника с открытым ртом и, честно признаюсь, со слезами на глазах. Оказывается, старые Матери, от которых я получала лишь тычки и затрещины, оказывается, они горевали по мне! — У меня к тебе два вопроса. — Старик щелкнул пальцами, и передо мной возникла пиала с дымящимся мятным чаем. — Тебе довелось пережить тоску, боль и унижения. Ты проклинаешь тех злых женщин, которые истязали твое тело? Я не спрашиваю об истязаниях души, ибо душу твою никто не смог покалечить. Я это уже вижу. — Я не виню никого из служительниц Черной пагоды, — горячо возразила я. — Вездесущему и сострадательному было угодно, чтобы я пришла к вам в обитель на три года позже. Я не могла раньше бежать из владений храма, там вокруг топи и джунгли, а ближайший Янтарный канал охраняют верные псы магараджи. Я благодарна, что научилась священным танцам и многому другому… — Я догадываюсь, что ты научилась не только танцевать, — многозначительно заметил наставник. — Ты порадовала меня своим ответом, юная Женщина-гроза. Ты сама пришла к тому, что многие наши послушники не могут постичь за десять лет учебы. Ты возносишь благодарность вместо проклятий, ты умеешь ценить текущий миг. Это хорошо. Мы примем тебя в обитель, невзирая на потери в возрасте. Ты наверстаешь. Не надо предлагать драгоценности, я почту за честь вернуть Матерям-волчицам их потерявшуюся дочь. Я снова была растрогана до слез. Клянусь, за мою недолгую жизнь никто столь сердечно со мной не говорил. — Впрочем, тебе следует знать, что хвалил я тебя последний раз в этом году. От результатов зимних состязаний будет зависеть, кого мы оставляем на следующий год. Но у меня к тебе, если ты помнишь, был еще вопрос. Можешь на него не отвечать, молчание — тоже достаточный ответ. Меня интересуют два пиратских корабля, которые кто-то привел на буксире в императорский порт Хонсю. Кажется, местные рыбаки неплохо поживились, пока император не прислал солдат для охраны. Кажется, помимо ценностей, на корабле нашли несколько трупов, и среди них — труп известного разбойника по прозвищу Одноглазый Нгао. И, кажется, кто-то видел единственного живого человека на палубе, это была девушка в мужской одежде, с кожей цвета меди и длинными локонами… — Да, это была я, но не я их убила. Экипаж Одноглазого Нгао уничтожил Ловец, нанятый вашим императором… — Мне известно, кто такой Нгао. Известно, что он не торгует пленными. Если тебе удалось живой попасть к нему в трюм и вырваться — это уже подвиг. Но если ты сумела уложить команду головорезов, то я не представляю, чему тебя учить… Наставник Хрустального ручья печально развел руками. Внутри меня все оборвалось, я решила, что меня прогонят. Но старый Хасимото так шутил. Меня поселили в домике у самой воды, вместе с тремя девочками. Все три были младше меня, их привезли учиться из далеких краев, но девочки уже бойко болтали на языке страны Бамбука. Они стали подсмеиваться над моим возрастом и незнанием этикета. Они смеялись над тем, как я держу палочки и как я наливаю чай. Но их смех навсегда иссяк, стоило нам очутиться в бане. Они увидели мои татуировки и познакомились с моими кулаками. После той бани одна девочка лишилась зуба, вторая стала немного косить, а в целом мы неплохо поладили. Учеба в обители Хрустального ручья начиналась за две меры песка до восхода Короны и продолжалась непрерывно до первых вечерних звезд, без выходных и праздников. Не знаю, как обстоят дела сейчас, но в годы моего отрочества слава доджо гремела далеко за пределами страны Бамбука. В школу принимали девочек, но запросто могли отказать сыну сегуна или сыну императорского министра. Для отцов-настоятелей честь, долг и некие вечные принципы значили больше денег. К примеру, я помню случай, когда на третьем году обучения выгнали старательного юношу за то, что от него дважды учуяли запах спиртного. Другого выгнали за то, что его отец, уездный правитель, без суда умертвил несколько своих вассальных крестьян. Наставник тогда объявил, что силу нельзя доверить в нечистые руки. Одну девушку из страны айнов исключили, когда стало известно про ее брата: тот связался с лесными разбойниками. Случались зимние состязания, когда жестокий отсев косил каждого третьего… Только побывав на других твердях, я поняла, как мне повезло. На Зеленой улыбке страну Бамбука называют Ниппон, она там расположена далеко от материка, на гористых неприступных островах, и не ведет торговли ни с кем, даже с уссурийскими князьями. На Хибре же, напротив, страна Бамбука — это громадный полуостров, там под властью султаната древние боевые искусства почти забыты. Хасимото я видела нечасто. Первую половину дня «кедровые головы» всегда заняты на хозяйственных работах, а после скудного обеда наступает время тренировок. Силовые упражнения давались мне легко, сказались три года непрерывных танцев. Немножко хуже обстояло дело со сном на дереве и под водой, с приготовлением ядов и связыванием врага. Меня, вместе с другими послушницами, учили тонкостям чайных церемоний, работе с боевым веером и палочками для риса. Мне предстояло освоить искусство переодевания, изменения лица, искусство подражания голосам и звукам животных. А также восемнадцать боевых искусств, включая даже кюзарикама, редкое умение драться серпом с цепью, и сюрикен-дзютцу, метание всякой железной дряни в прыжке и с закрытыми глазами… Раньше других новичков я освоила стили «водопад» и «лягушку», я научилась спать стоя в темноте, опираясь только пятками на верхушки шестов. Я стала лучшей в стилях длинного меча и досылания клинка, я первая освоила танцы «четырех опор», а затем — трех. Но дальше успехи мои застопорились. Оказалось, что вращение на двух опорах невозможно освоить, используя лишь технические навыки. Когда в тебя со всех сторон летят бамбуковые палки и длинные нунчаки, ты легко справляешься, танцуя даже на трех камнях, слегка торчащих из воды. Но стоит откатить один камень в сторону, как ловкость уступает безнадежной ярости. — Ты слишком уверовала в гибкость и крепость мышц, — заметил как-то Хасимото. Он был прав. Я всей душой стремилась выиграть оранжевую повязку лучшего ученика, и я ее получила. Не прошло и полгода, а предплечье мое украсил двойной штрих насечки, меня перевели в следующую группу. Я взрослела, но философия обители оставалась для меня чужой. Когда у меня из-под ног выкатывали один из двух оставшихся камней, я отмахивалась от палок, уклонялась и приседала еще быстрее, в результате — еще быстрее уставала и падала без сил. Старшие послушники, постигшие науку, не уклонялись и не приседали. Они мысленно, следом за наставником, уплывали в такие высоты, с которых могли наблюдать за собственным телом, не прерывая медитации. — Ты не научишься спать на струях ручья, пока не освободишь разум, — грустно сообщил Хасимото, в очередной раз наблюдая за моими мучениями. — Ты хорошо дерешься, но не это мы стремимся воспитать в тебе. — Но я не понимаю… — Хорошо, мы попробуем иначе, — улыбнулся наставник. — Через три дня я собираю старшую группу, мы пойдем в горы. Ты отправишься с нами. Я не посмела спрашивать, что ждет меня в горах. Мы карабкались по кручам, все выше и выше, пока не начало шуметь в ушах и колоть в боку. Наставник казался существом, сделанным из бронзы, он неутомимо шагал по едва заметной тропе, а мы ползли следом, растянувшись, точно полумертвая гусеница. На третий день мы очутились в заросшей лесом лощине. Прямо над нами вили гнезда орлы и сияли на пиках снежные шапки. Хасимото привел нас на поляну в самой глубине леса. В первый миг я задохнулась от восторга, встретив такую красоту. Я забыла о сбитых в кровь ногах, о пронизывающем холоде, о синяках и голоде. Другие послушники тоже замерли, шепча слова восхищения. Перед нами расстилалась поляна, полная диковинных, поющих цветов. Цветы плотным шарфом окружали горное озеро, похожее на чашу застывшего хрусталя. К воде спускались гранитные уступы, точно исполинские ступени. На другой стороне озерка стоял маленький, очень скромный храм, очевидно построенный не одну сотню лет назад. Я не стала спрашивать, какому божеству он посвящен. — Все очень просто, — пояснил Хасимото. — Мы садимся и отдыхаем. Смотрим на воду, смотрим на цветы. Только не на все цветы сразу. Каждый из вас должен выбрать себе один цветок. Надлежит думать только о нем. Дни и ночи вы будете думать о красоте и совершенстве своего цветка и ни о чем больше. Вы будете слушать только его пение, будете встречать его утром, когда Корона облизнет сахарные пики гор, и будете желать ему счастливого сна ночью. Тот, кто почувствует, что постиг красоту, пусть приходит ко мне. Я буду ждать в храме с двумя зажженными лампами. Еще не выбрав цветок, я уже поняла, что имел в виду наставник. Это было то же самое, к чему стремятся лучшие из йогов народа раджпура: свободный танец с двумя открытыми чашами огня, один из любимых танцев Шивы. День и ночь я глядела на выбранный мной цветок. Но я так и не смогла заставить себя думать о нем. Я думала о том, как бьется на скользких порогах Леопардовая река, как танцуют вечный танец йогины из древних банджаров и как я много упустила за три года рабства. Корона дважды окрасила озерную гладь в кармин и золото, когда внутри меня зародилось нечто. Я все так же пристально следила за роскошным бутоном, который просыпался и расправлял лепестки вместе с приходом буйного Сурьи, я ловила обветренными щеками ласкающее дыхание гор, но глаза мои словно омылись слезами раскаяния. Сквозь заросли вьюна, сквозь толстые стены озерного храма я увидела наставника, он улыбался отрешенно и танцевал ананду-тандаву, танец блаженства мудрого и грозного Шивы. Меру песка я, задыхаясь от восторга, следила за Хасимото, пока не поняла, что ошиблась. Страна Бамбука располагалась слишком далеко от страны Вед, здесь никто не верил в могучее божество с зорким убийственным глазом во лбу, здесь никто не мог научиться танцу блаженства, что исполнял Премудрый вместе со своей Дэви на теле мертвого асуры Апасмары, однако наставник каким-то образом ухватил суть танца. Конечно же, он исполнял совсем иной танец, он совершенствовал равновесие тела над струями воды и равновесие души в бурлящем океане желаний, но мне, через его скупое откровение, открылось единство сущего. Длилось это крайне недолго, но долго я бы не выдержала. Это все равно что в упор смотреть на Корону, полыхающую в зените. Два огненных спиральных облака кружили с неуловимой быстротой. Два блюда, полные горящего масла, совершали на вытянутых руках наставника фигуры вечной мудрости. Две раскаленные спирали сложным зигзагом проносились под сводами храма, превращаясь в медленно опадающее кружево снов. Хасимото кружился, не касаясь ступнями земли, глаза его были закрыты, но он улыбнулся мне, потому что увидел и мое смятение, и мои слезы. — Куда ты смотришь? — спросил он. — Я смотрю на мой цветок, наставник, — призналась я, и это было правдой. Оказалось, что все это время, почти трое суток, я не отрывала глаз от чудесного цветка. — Это хорошо, — похвалил старик. На его морщинистом лбу царила безмятежность, но пылающие спирали ускоряли темп. — Я рад, что ты восприняла единство. Это крайне важно — постигнуть гармонию общего через прелесть цветка. — Прошу прощения, наставник, — осмелилась я. — Откуда вам известны священные круги тандавы, которым восхищаются в стране Вед? — Ты пытаешься дать всему имена, — лукаво ответил наставник. — Это великое заблуждение молодости — считать, что человек может давать имена. Хорошо, если тебе так необходимо обозвать каждое явление, знай — я девять лет служил в монастыре Шао, там танцы с огнем и клинками называют иначе, но вполне вероятно, что в страну Хин их принесли твои далекие предки. Пусть будет так, — беззвучно сказал Хасимото. — Неважно, каким путем мы стремимся к совершенству, путей — тысячи, как тропинок в лесу. Важно иное, я рад, что ты это поняла… Иди же сюда, мы вместе будем размышлять… Я больше не спрашивала, как мне поступить. Впервые в жизни я одолела тот путь, который мне позже давался много раз, но не вызывал уже прежней боли и прежнего восторга постижения. Я прошла над поляной распускавшихся утренних бутонов, не повредив ни один из них. Я прошла сквозь калитку скромного горного святилища и приняла из рук наставника чаши с огнем. — Что теперь? — с той же терпеливой улыбкой спросил Хасимото. Мы танцевали вместе, и я больше не тревожилась, что из-под ноги выдернут последний камень. — Теперь мне стыдно, — призналась я. — Три дня назад я мечтала быстрее покинуть обитель и вернуться к Матерям-волчицам. Три дня назад я уверовала, что достигла порога своих умений. Я прошу меня извинить. Я прошу вас не выгонять меня из школы… — Через семь месяцев — очередные зимние состязания, — произнес наставник. — Если ты пожелаешь остаться в обители, я предложу тебе голубую повязку моего второго помощника… Я едва не задохнулась от такого роскошного предложения. Мне, девушке из чужой земли, занять место второго помощника в самой известной школе! — Однако мне известно наверняка, что ты откажешься, — не грустно, но и не радостно закончил Хасимото. — Спустя год ты покинешь нас, тебя призовет страна Вед… Кстати, Женщина-гроза, все время забываю тебя спросить. Когда ты появилась в нашей обители, буквально через день кто-то напал на Храмовую гору императора Кансю и ограбил два святилища. Удивительно, правда? Никто из смертных не решается приблизиться к императорским садам. Поговаривали потом, что над Хонсю видели летучий корабль. Ты ведь ничего не знаешь об этом дерзком нападении, да? Я так и думал. Это хорошо, что не знаешь. А то вдруг кто-нибудь спросит, имперская тайная стража повсюду… 16 Головы гидры — Он рядом, за этой стеной. — Нюхач поморщилась, смешно хлопая длинными ресницами. — Мне не нравится камень, из которого построен дом. Если долго жить в этом камне, можно отравиться… — Мы не будем здесь долго жить. — Зря мы сюда приехали. Здесь всюду камеры, нас опознают. Юля стала показывать мне крошечные глазки, развешанные под карнизами, и объяснять, как они действуют. Я так ничего и не поняла, зато Кеа не на шутку растревожилась. — Я чую здесь серьезную магию, домина. Она сродни черным мессам, которые проводят в Порте, если ты понимаешь, что я хочу сказать. — Как нам избавиться от этих… камер? — Это просто, Женщина-гроза. Для тебя это просто. — Кеа с чувством выплюнула косточку от манго. — Тут повсюду в стенах жилы, в которых бьются молнии, они бьются, как кровь в яремной вене… Я настояла, чтобы мы вышли перед резными чугунными воротами, хотя Кой-Кой предлагал проломить ворота с разгону. За воротами, под сводом арки, в прозрачной будке торчали вездесущие пятнистые мужчины. Дальше журчала вода на цветочных холмах, впритык друг к другу дремали красивые стальные машины, а дом обвивал внутренние владения, как удав обвивает жертву. Старика в пятнистой форме я усыпила одним ударом. Затем мы ненадолго застряли, пока Кой-Кой взламывал замок на подъезде. — Обалдеть… вот кучеряво живут, — прошептала рыжая Юля, когда мы проникли внутрь. В золотых зеркалах отражались красные пушистые ковры, бронзовые листья и горящий камин, отделанный ценной плиткой. Уголь в камине ворошил молодой «бобер» в цивильном костюме. Он рванулся к нам, но тут же получил от меня укол в сердце. — Здесь, — нюхач указал на железную дверку в стене. — Здесь бесятся молнии. Я отломала дверку и приложила ладонь к прохладным пластинам, похожим на черный мрамор. Под ними вскипали струи могучей смертоносной энергии. Этой же колдовской энергией были пронизаны нити железной паутины, опутавшие город. Схватиться за нити просто так, не произнося заклинаний, — означало немедленно сгореть. За годы знакомства с Рахмани я слишком хорошо изучила повадки пламени. Я нуждалась в сложной, невероятно объемной формуле, способной оттянуть на себя магию земли. И я нашла ее. Как всегда, когда усиленно думаешь, не замечаешь самых простых вещей. Я трижды произнесла формулу леса. Это не боевое заклинание, в лучшем случае, с помощью мирной белой магии можно ускорить рост травы, кустарников и некоторых видов деревьев. Вероятно, можно добиться, чтобы заросли тропинки или чтобы вражеские кони спустя год переломали ноги в буреломе. Если бы формула позволяла высадить лес в пустыне, пустынь бы давно не осталось. К великому сожалению, как и все прочие проявления белых сил, формула леса действует короткое время. Последний раз я пользовалась похожими заклинаниями в детстве, когда мы с подружками, будущими волчицами, пытались вырастить пионы на голых камнях… Многоэталеная гебойда погрузилась во мрак. Вначале лампы загудели отрывисто, потом под моей рукой защелкало, и повалил вонючий дым. — Ой, вы посмотрите, что творится. — Рыжая Юля, позабыв о цели нашего похода, прилипла к окну. Здешнему окну мог бы позавидовать любой магараджа. Оно захватывало половину стены парадной залы, которую Юля упорно называла просто «парадной». Во дворе стремительно темнело. Но не оттого, что небесный дракон похитил Корону. Взламывая асфальт, за окном подъезда распрямлялся лес. Корни выворачивали гранитные бордюры, одна за другой приподнимались и заваливались на бок машины и принимались орать. Будка охраны вздрогнула, подпрыгнула и развалилась на части. Сквозь нее, расправляя нежные побеги, тянулась ель. Не просыпался и кувшин песка, как ель уперлась верхушкой в арку и сломала про-жек-тор. В парадной напротив дыбом встала короткая лестница, под лестницей образовалась дыра, оттуда также полезли корни. Словно слепые змеи, они прокладывали себе дорогу среди обломков асфальта, вывернутых фонарей и скамеек. Мох полз по стенам вверх, захватывая карнизы и окна. За мхом торопились вьюны и камнеломки. Две женщины, подхватив изнеженных собачек, пытались удержаться на узком карнизе. В шаге от них образовался глубокий овраг. — Что это? — Юля раскачивалась, смешно сжав ладонями щечки. — Как вы это делаете? — Эй, я ничего не вижу, — обиделась забытая возле камина Кеа. — Поднимите меня, я чую столько интересного! — Это формула леса. — Я продолжала держать ладони на раскаленной уже железной паутине. Из-под пальцев капали на пол противные, вонючие капли чего-то черного и желтого. Все молнии, доселе тихо спавшие, притягивались ко мне и вырывались на волю. Не назад, в капкан железной паутины, а на свободу… — Это формула леса, но она… «Она никогда не действует с такой скоростью и с такой силой». Так я хотела сказать, но вслух промычала что-то невнятное. Стекло в парадной треснуло и рассыпалось, гебойду качнуло, Кой-Кой и Юля отскочили назад. Пахнуло чащей. Но не чавкающей, вечно гниющей, многоярусной, звенящей тысячью голосов чащей Леопардовой реки. Запахло тягучей смолой, молодой хвоей, сырой холодной землей, клейкими весенними листьями, папоротником, муравьями, пряным недобродившим соком, запахло суровым северным лесом. Но иначе и быть не может, сказала я себе. Откуда тут взяться пальмам? Подъездные дорожки окончательно пропали под натиском густой травы, детские раскрашенные качели провалились куда-то, на их месте, словно взбесившийся бамбук, тянулись и тянулись ввысь сосны. Еще немного, и кроны их порвали паутину с подвешенными лампами, со звоном сорвались вниз железные тарелки, от которых, я уже знала, работают те-ле-ви-зо-ры. В нижних этажах распахивались окна, жильцы перекликались, как гонимые пожаром выдры или перепелки. Со стороны арки донесся противный скрежет. Это под натиском кустов скручивались узлами прутья ворот. Пол в парадной треснул в двух местах, но здание пока стояло крепко. — Оно так и будет? — Часть силы притянули к себе волосы нашей ведьмочки. Вздыбленными космами она походила теперь на испуганного ежа. — Марта, там уже половина стоянки заросла деревьями! Там машины в кучу свалились! — Везде гаснет свет, — добавил новостей перевертыш; он храбро вылез на расколовшееся крыльцо и смотрел в другую сторону, — домина, гаснет свет уже в четвертом доме… Ты уверена, что лес удастся остановить? — Я не знаю! — перекрикивая вопли машин, ответила я. В этот момент трава и лишайники прорвались в парадную. Оказалось, что достаточно оторвать руки от стальной дверцы в стене. Меня трясло, словно я подхватила лихорадку гоа-чи. Во мне скопилось столько лишней энергии, что руки стали искрить не хуже, чем у Рахмани. Лампы ярко вспыхнули и погасли окончательно. Стальные короба, развозившие жильцов по этажам, застряли. Глаза наблюдения потухли. Однако, поднеся вновь руку к рас-пре-де-ли-тель-но-му щит-ку, я с удивлением и восторгом обнаружила, что в городе энергии не стало меньше. Вероятно, я оторвала у местного божества малую часть его силы, но эта рана зарастала очень быстро. — Настоящая тайга, обалдеть… — повторяла рыжая Юля, пока я оттаскивала ее от двери. Мы поднимались пешком, здесь на каждом этаже имелось окно и общий балкон, и с каждым следующим пролетом я гордилась собой все больше. Мы поднимались не над скучным серым двором, нас догоняла тайга, очень похожая на саянскую, но в чем-то иная. Распихивая лиственницы и можжевельник, в рост шли коренастые дубы, набирали силу клены, липы и многие другие деревья, имен которых я не помнила. Кажется, кроме меня, лесу радовались ошалевшие птицы и дети. Дети носились где-то внизу, перекликались и хохотали над застрявшими в развилках ветвей машинами. Навстречу пробежали человек восемь, все кричали в те-ле-фо-ны, но наш герой пока нам не встретился. Как истинный герой, он не торопился. Мы преодолели седьмой этаж, когда тайга вырвалась на просторы двух широких улиц, забитых машинами. Впереди наступала трава, она с шелестом пробивала пористый асфальт, сразу вытягиваясь в рост человека. Повозки тормозили с визгом, некоторые пробирались вперед, но немедленно застревали в оврагах и буераках. Сверху было хорошо заметно, как корни рвали и выталкивали подземную железную паутину. Оказалось, что под северную твердыню металла запихали не меньше, чем развесили по столбам! Следом за пахучими травами уверенно наступали полчища люпина, борщевика и крапивы. За ними плотным частоколом пер жасмин, сирень, черемуха, бузина и прочая «легковооруженная пехота». Гебойда вздрагивала, позвякивали стекла, снаружи становилось гораздо жарче, чем внутри. — Ты можешь остановить заклинание? — вполголоса осведомился Кой-Кой. — Оно теряет силу, — успокоила Кеа. — Еще два кувшина песка, не более того. Но тебя можно поздравить, домина. Пожалуй, у них уйдет несколько недель, чтобы вырубить эти северные джунгли. Навстречу нам бежали люди, но после произошедшего сотворить формулу невидимости для меня не составляло труда. Они галопом спускались вниз, многие в ночных пижамах и без обуви. Вверх, кроме нас, никто не стремился. — Света нет, камеры сдохли, — объявила Юля на девятом этаже. — Он дома, — нюхач пошевелила влажным носом, — Женщина-гроза, там его жена и ребенок. Он сам нам открыл. По вальяжной повадке этого рыхлого высокого мужчины я мгновенно определила в нем крупного вельможу. Он относился к тому типу людей, которые уже никому не боятся отпирать дверь. Я обрадовалась. Глупой Марте в тот миг показалось, что голова гидры совсем неподалеку. Мужчина по фамилии Сергеев выслушал меня с такой доброжелательной, честнейшей миной, словно к нему ежедневно с утра вваливалась вооруженная компания в придачу с перевертышем и нюхачом. От него приятно пахло ароматическим маслом, чистым бельем и шоколадом. — Я вам верю. Это ваша сестра. Хотите найти справедливость. Хотите наказать. Я с вами согласен. Когда Кой-Кой перевел мне слова чиновника, первым делом я подумала, что кто-то из нас безумен. Этот уверенный сытый вельможа вел себя так, словно мы робко топтались в приемной его кабинета. Он вел себя в точности, как визирь султана. Конечно, у местных чародеев имелись Камни пути и другие хитроумные приспособления, но я крепко сомневалась, что полковник Харин успел связаться с нашим новым приятелем. Скорее всего, Сергееву про нас сообщил кто-то другой. У гидры оказалось много голов, гораздо больше, чем я предполагала. — Кто еще в доме? — Никого, я один. Присаживайтесь… — Домина, он врет. В дальнем помещении женщина и девочка. Девочка спит. Женщина боится, она разговаривает с кем-то через те-ле-фон и смотрит вниз из окна. — Сергеев, ты наврал мне. Кой-Кой, переведи ему. Еще одна ложь, и я сломаю руку его жене. Сергеев достойно выдержал удар. Мне предстояло привыкнуть к манере поведения этих людей, раньше я таких не встречала. Не зря полковник на затонувшей бригантине говорил, что о «федералов» я сломаю зубы. Зубы я пока не сломала, но столкнулась с чем-то совершенно новым. Мне доводилось иметь дело с тайными службами нескольких государств, особенно широко дело было поставлено в Поднебесной. Однако тайные соглядатаи отличались от явных только ценой… Так я думала раньше. — Сергеев, у тебя в доме есть оружие? Он замешкался на одну песчинку. — Есть. В кабинете. — Женщина-гроза, он сказал правду. — Хорошо. Кой-Кой, переведи ему. Пусть скажет, где лежит пистолет и патроны, мы заберем сами. Теперь пусть сядет вот сюда, на пол, в угол, и не встает, пока я не разрешу. Если он попытается встать, я перережу ему сухожилия на ногах. — Он говорит, что ни в коем случае не планирует нападать. Он говорит, что его жена ничего не знает о его службе, он просит не трогать его семью… — Спроси его, он ждал нас? — Да… Домина, он говорит, что его предупредили, как только полковник Харин начал говорить… — Спроси, он знает, зачем я пришла? — Да. Вы желаете получить доказательства, что его ведомство собирает деньги с домов терпимости. Таких доказательств вы не найдете, потому что это неправда. Полковник Харин — больной, обиженный человек. Все, что про… Домина, я не очень понимаю его речь, дословно так: «все, что просочилось в эфир, завтра будет забыто. Зрители привыкли, никакого взрыва не последует». Еще Сергеев говорит, что фокус с разбивкой парка ему понравился. Сергеев смотрел на меня почти сочувственно. Внезапно я поняла, отчего он меня так раздражает. Во внешности этого сытого наглеца я не могла найти ничего запоминающегося. Это нюхач запоминает каждого из нас, раз и навсегда, а Марта Ивачич, несмотря на отменные глаза, прошла бы мимо Сергеева, не заметив. Зато чувствовалось, что он замечает и запоминает каждого. Я наконец поймала и смогла сформулировать мысль, доселе ускользавшую из моих усталых мозгов. Этот Сергеев, генерал или диадарх, кто он там был, не умел даже яростно ненавидеть. Он ненавидел всех нас ровно, отстраненно, как ученый лекарь ненавидит чуму. — Какая гадость эта ваша фаршированная рыба! — с чужой интонацией произнесла вдруг Кеа. Оказалось, что, пока мы общаемся, они на пару с Юлей вскрыли морозильный шкаф. Они кушали рыбу и снова пялились в те-ле-ви-зор. Несложно догадаться, кто из них порывался позавтракать. Рыжей девочке кусок в горло не лез, ее от соседства с генералом в халате трясло. Мне надоела его самодовольная рожа. — Сергеев, ты слышал не все, что сказал народу полковник. Кое-что Харин рассказал только нам. Вот здесь… — я показала ему книжечку с отрывными бумажками, — вот здесь все. Почитать тебе? Он скромно промолчал, и Юля начала читать вслух. Я следила за его лоснящейся рожей и радовалась, что наша рыжая ведьмочка такая умная. Харин назвал пятнадцать фамилий тех, кто занимался уличными жрицами. Пятнадцать фамилий офицеров, которые подчинялись Сергееву. Каждый из них собирал деньги с нескольких тайных борделей, делился бакшишем с местными районными стражами, с мудирами районов и прочим начальством. Харин знал про них не так много, только то, что удалось выведать его подчиненным. Юля в машине долго и путано объясняла, почему «бобры» и «федералы» воюют между собой, мы с перевертышем запутались в результате еще больше… Однако на Сергеева список произвел впечатление. Особенно когда я заверила его, что каждый из пятнадцати мелких начальников охотно разговорится на главной рыночной площади. Сергеев мне поверил, но сделал вид, что он тут посторонний. Когда «глаз пустоты» перевел нам его слова, нюхач от восхищения захлопала в ладоши. — Столь неподдельная вера в собственную ложь встречается нечасто! — воскликнула Кеа. — Даже в школах красных гончаров — а они ловкачи по части риторики — я не встречала мастера столь изысканного стиля! Сергеев, даже сидя на полу в углу, ухитрялся нами руководить. — Давайте решать вместе… я позвоню руководству… мы разберемся вместе… давайте подключим журналистов… я клянусь вам, что понятия не имел… — А зачем нам кого-то подключать? — подмигнул мне «глаз пустоты». — Разве недостаточно того, что мы доставим тебя и пятнадцать твоих офицеров на суд к губернатору? — А? К кому? К губернатору? Да-да, это… это вы верно… пожалуй, тут вы меня обошли… Генерал купился. Похоже, он даже не заметил, как пропустил смертельный удар. Такая радость засветилась в его бесцветных глазках, когда зашла речь о единоличном суде у губернатора. — Марта, не верьте ему, — вскочила ведьмочка. — Ему только и надо, чтобы вы не звали никого — ни суд, ни журналистов. Они тогда снова выкрутятся… Сергеев укоризненно взглянул на Юлю, под его коротким взглядом она съежилась, будто засохла. А я вспомнила, у кого встречала похожий взгляд. Однажды Рахмани на подпольном базаре показал мне василиска. Крайне неприятная тварь, похожая издалека на мирного карлика, грызла прутья клетки. Когда «мирный карлик» глянул на меня близко поставленными прозрачными глазками, у меня онемели ноги и челюсти, а затем онемение продвинулось бы дальше, если бы Рахмани не задернул клетку рогожей. Торговец, волосатый волхв из уральских пещер, хихикал, брызгая слюной. Когда я обрела возможность говорить, чуть не выбила ему оставшиеся зубы… Сергеев надежно запомнил рыжую Юлю. — Представления не имею, чем вы накачали Харина… но в любом случае, подумайте — кому нужны эти нелепые разоблачения? Кому вы хотите навредить? Ну снимут несколько человек в нашей системе, полетят трое-четверо в управлении, а дальше? Если эту девочку обидели, я готов разобраться. Я разберусь, и очень быстро. Вы через час получите виноватого и забирайте его… — Домина, он снова врет! Я обернулась и увидела нечто весьма неприятное. Нюхач и девочка Юля развалились рядышком на диване, Юля прикурила сигарету и учила Кеа курить! Кроме того, они поочередно прихлебывали пиво из одной бутылки. — Домина, я не понимаю ни слова из его лживых речей, но этот человек подобен глине, из которой ты так славно лепишь големов. Кроме того… больше всего он боится, что ты найдешь нечто, спрятанное под паркетом в спальне. — А что у вас под паркетом в спальне, любезный? — оживился Кой-Кой. На короткое время Сергеева перекосило. Он быстро вернулся к прежней манере, но я успела поймать гримасу страха, налипшую на его розовое лицо. — Юля, ты умеешь ломать паркет? — Не-ет… то есть я постараюсь. А чем ломать? — Попробуй вот этим. — Я протянула ей кинжал. — Здесь не трогай, разрежешь себя! — Это не слишком умно… — глядя куда-то в сторону, залепетал Сергеев. Когда рыжая ведьма прошла мимо него, помахивая моим кинжалом, у большого начальника что-то случилось с руками. До этого он сидел ровно, заложив ногу на ногу, демонстрируя мне идеальные ногти, которым могли позавидовать наложницы магараджи. Но стоило Юле в соседней комнате воткнуть кинжал в дерево, руки Сергеева пришли в движение. Его пухлые ладони стали непрерывно потеть. — Спросите его: что на этих кассетах? — Это просто так… частное видео… можете сами включить и проверить… уверяю вас, никакой пошлости, ничего запрещенного… я ведь не мальчишка, у меня дочь… — Женщина-гроза, он врет. — Кеа с детской радостью выпустила изо рта три дымных колечка. — Ты соврал. — Я привстала, демонстрируя хозяину дома кривой бебут. — Я предупреждала тебя, что твоя женщина останется без пальцев. Генерал взглянул на нюхача с неприкрытой ненавистью. Каким-то образом он догадался, кто в нашей компании отделяет зерна от шелухи. Ему стоило немалого труда взять себя в руки. — Мне нет никакого смысла врать… это ни к чему, прошу вас… я уверяю вас, что мои частные документы не имеют отношения… это и не мое вовсе… поймите же, это политика, у шефа много врагов… — Кой-Кой, забери все это с собой. — Я вернула генералу взгляд василиска. — Мы посмотрим, что там, а вечером отдадим тем жур-на-лис-там, которых ты так любишь. — Женщина-гроза, погляди, — Кеа размахивала коробочкой от те-ле-ви-зо-ра, — там показывают нашего дома Саади. Очень интересно. Он обнимает какого-то задохлика с перевязанным ухом… Я поглядела и даже послушала, но без Кой-Коя все равно не смогла бы воспринять стрекочущую речь дик-то-ра. Мне сразу стало ясно, что Рахмани никого не обнимает. Скорее всего, он держал того задохлика на ноже, пока вокруг суетились любопытные. Любопытных, кстати, он собрал не меньше, чем передвижной мадьярский цирк. Снорри, обряженного в дурацкий кожаный тулуп, я узнала не сразу. Коварный водомер тоже кого-то обнимал или поддерживал, изображая крайнюю степень заботливости. Показывали какие-то бумаги, на одну песчинку показали лекаря, спасшего Зорана, он тоже крутился поблизости. Кеа нажимала на все кнопки подряд, пока не разразилось: «…Провели импровизированную пресс-конференцию на которой было сделано несколько сенсационных заявлений. Для начала господин Боровиков, знакомый многим вкладчикам, как руководитель печально известного „Питерского альянса—2“, заявил, что полностью признает свою вину в деле двухлетней давности, где проходил всего лишь свидетелем. Он дважды подтвердил, что вместе с напарником участвовал в мошеннических операциях, путем которых присвоил больше четырех миллионов долларов… Сегодня утром обманутым вкладчикам уже возвращено около трех миллионов долларов. Стало известно, что Сергей Боровиков и его партнер Владимир Дагой сами попросили отдать их под суд, они написали заявления в прокуратуру…» — Сделай громче! «… В течение двух часов Боровиков и Датой провернули ряд удивительных сделок. В частности, Владимир Дагой спешно продал четыре принадлежащие ему и его супруге квартиры, а также два помещения складского назначения, оформленные на дочь. Сергей Боровиков за один час избавился от торгового центра и трех загородных коттеджей, принадлежавших его супруге. Он также добровольно расстался с квартирой на Невском проспекте… Стало известно, что все вырученные деньги ушли на счета обманутых вкладчиков. Наш корреспондент поинтересовался у Сергея Боровикова, с чем связано столь скоропалительное решение, и не оказывали ли на партнеров по бизнесу давления какие-либо криминальные структуры. На это господин Боровиков твердо ответил „нет“… Господин Дагой добавил, что это только начало, что они намерены „вывести на чистую воду“ всех известных им бизнесменов и чиновников от строительного бизнеса, наживавшихся на обмане. В частности, Владимир Дагой уже сегодня обещал обнародовать конкретные фамилии и обстоятельства дачи крупных взяток в секторе жилищного строительства Петербурга…» — Офигеть, это ж сколько уродов посадят, — пробормотала Юля. «… В настоящее время группа обманутых вкладчиков находится в приемной губернатора. Туда же собираются приглашенные журналисты и должны подъехать руководители бывшего „Альянса-2“. Похоже, что ожидается новая, незапланированная, пресс-конференция… Мы пытались выяснить, что же, собственно, происходит в пресс-службе, но никто нам не дал вразумительного ответа. Похоже, что чиновники Мариинского дворца пребывают в растерянности, все ждут прибытия губернатора, но…» — Ваша работа? — тихо спросил Сергеев. Из своего угла он внимательно наблюдал за событиями в сером ящике. — Как вы этого добиваетесь? Чисто как профессионал — профессионалу, а? Какие препараты? Честно, мне просто интересно. Все равно ведь Харина прошуршат вдоль и поперек, не мог ведь полковник милиции тридцать лет молчать и разом сдать всех. Давайте обсудим серьезно… Сколько вы хотите за технологию вашего метода? Вы поймите — пока мы общаемся в узком кругу, я могу для вас все сделать. Все. Мы рассмотрим любые суммы и любые условия. Гражданство любой страны, недвижимость, легенда, пластика — все, что хотите. Я забуду, что вы пришли ко мне… ну, немножко некорректно, нервно, это объяснимо… Я ударила его по лживому рту. Сергеев стукнулся затылком о стену и затих, зажимая губы платком. — Женщина-гроза, по лестнице… нет, сразу по двум лестницам бегом поднимаются восемь мужчин. Все с оружием, они тихо говорят. Что-то мне подсказывает… — Понятно. — Я снова широко улыбнулась генералу Сергееву. Он изобразил ухмылку распухшими губами в ответ. Наконец-то созвездия заняли привычные места на небесах! Вместо иезуитских диспутов ожидалась понятная драка. — Женщина-гроза, еще двое из той же стаи спрятались внизу. — Я дам этому червяку последний шанс… Кой-Кой, спроси его: если мы сейчас уйдем, нас никто не тронет? — Он клянется, что никого из охраны в доме нет. — «Гвозди бы делать из этих людей!» — с чувством продекламировала Кеа. — Женщина-гроза, он жутко боится, что ты искалечишь его жену и ребенка, но еще больше он боится своего начальства. — Придется вернуть тебя в детство, Сергеев, — вынесла я приговор. — Это сожрет во мне кусок сил, которых и без того осталось мало, но… — Есть более простой выход, — подсказал Кой-Кой. — Нет, я обещала Рахмани не убивать… лишний раз. Кеа, они далеко? — На два этажа ниже нас. На изящной банкетке я подобрала связку ключей. — Кой-Кой, мы возьмем его экипаж. Забирай с собой нюхача, она найдет нужную по запаху. — Домина, я чую, сюда идут… — Домина, я не могу тебя оставить… — хором произнесли они. — Заведите машину, мы спускаемся. — Я вытолкала обоих за дверь и накинула на них покрывало невидимости. Мне требовалось немного времени, чтобы закончить начатое. Пока я возвращала генерала в доброе, чистое детство, у Юли высохли слезы, зато распух нос. Она молча сидела на краешке стула, вздрагивала без слез и смотрела прямо перед собой. Она напомнила мне заводных кукол, которых я видела в юности при дворе императора страны Бамбука. Каждую заводную куклу лучшие мастера делали несколько лет, добиваясь плавности движений, искренних слез и заливистого смеха… — Я вам говорила, что это бесполезно. Это система, вы не можете ее победить. — Почему же бесполезно? Тебя никто не будет преследовать. Ты можешь их больше не бояться. — Можно, я подожгу здесь? — Это будет весело. Конечно, поджигай. Когда они ворвались, смелые, ловкие, с пистолями в мускулистых руках, мы уже ждали на лестничной клетке, под колпаком невидимости. Я могла бы всех отправить к духам реки, руки так и чесались, но я сдержала себя. Впереди предстояло кое-что поважнее. Бабушка нашей ведьмочки. Мы снова мчались в роскошной карете, а навстречу нам, сияя ми-гал-ка-ми, торопились милицейские и пожарные машины. Эта карета — а машиной ее у меня не поворачивается назвать язык — была намного лучше предыдущих. Мои ладони натыкались либо на ароматное полированное дерево, либо на кожу отличной выделки. Стекла были намазаны чем-то, скрывающим нас от посторонних взглядов. Позади места хватило бы на пятерых таких, как я. Под сиденьем Юля обнаружила ско-ро-стрель-ный ав-то-мат с запасными патронами. Кеа дергала все ручки подряд, пока между передними сиденьями не распахнула зев музыкальная шкатулка… полная выпивки. — Тебе имеет смысл немного промочить глотку. — Я вскрыла пять бутылок, понюхала содержимое и остановилась на весьма приличном бренди. — Мне страшно… — Рыжая малютка кусала губы. — Мне страшно смотреть, как вы… как вы это делаете. — Почему ты снова плачешь? — Потому что… нам теперь припаяют убийство… — Кой-Кой, о чем она говорит? — Она считает… гм… что ее обвинят в убийстве всех этих… э-э-э… гм… достойных граждан. — Сто тысяч демонов! Большей глупости я не слышала. Кой-Кой, втолкуй ей, что эти люди медленно убивали ее. Теперь она будет свободна. Никто больше не посмеет ее заставлять служить под фонарем. — Домина, она говорит, что не сможет жить с таким грузом на сердце. — С каким грузом? — Э-э-э… с грузом убийств. Так она говорит. — О духи! Эта тупая самка доведет меня! Переведи ей, Кой-Кой, что она и прежде не жила. Она полагала, что живет, но обманывала себя. В ней убили дар, убили те, кто недостоин лизать ей ноги. На Великой степи она имела бы особняк с ручными пардусами, личный гарем и очередь из просителей. В вашем гранитном городе не умеют ценить людей с редким даром… Что такое? Она снова плачет? — Женщина-гроза, меня тошнит, — пожаловалась нюхач. — Скажи ему, чтобы сбавил скорость, или я за себя не отвечаю. И я забыла, куда надо ткнуть, чтобы проклятое стекло уползло вниз. Общими усилиями мы приоткрыли для Кеа окно, она снова взяла след. Перевертыш успокоился, машину почти не трясло. Или нам на сей раз достался более послушный экипаж, или Кой-Кой научился вождению. В какой-то момент мы замерли, слегка стукнувшись носом. — Что там случилось? — Много машин, все стоят, — доложил Кой-Кой. — Ты давно гуляешь под фонарями? — Что? А-а-а… Второй год. А что вы так смотрите? Как бабулю забрали, так на меня все посыпалось. — Сейчас мы найдем твою бабушку и заберем из темницы. Но ты сама должна уговорить ее. Я не могу заставить колдунью поделиться силой. — Уговорить на что? — Как на что?! Уговори ее, чтобы она передала тебе наследство вашего рода. Тогда ты вернешься в себя и поверишь в себя. — Вы что, предлагаете мне самой пойти и попроситься в камеру?! — Но я ведь не узнаю твою бабушку без тебя. Здесь я слегка покривила душой. Нюхач отыскала бы ее бабушку среди тысячи чужих бабушек. Но для меня было важно, чтобы девочка сломала в себе страх. Я не просила ее идти впереди, не просила ее драться или творить формулы. От нее требовалось только одно — победить себя. Когда крошечной Красной волчице стукнуло пять или шесть лет, ее ломали точно так же. Боятся все, страх живет в любом сердце. Но стать Красной волчицей можно, лишь научившись скручивать свой страх в узел. Я научилась этому в детстве, когда ночью вброд переходила бешеную Леопардовую реку. Когда кормила с рук дикую пуму. Когда отнимала у огненного скорпиона его деток. Девочке Юле предстояло скрутить страх сегодня. — Женщина-гроза, я чую смерть старушки. В первый миг я не сразу сообразила, кто заговорил со мной на хинском. В голове моей словно перепутались рыбацкие сети, я перестала понимать, кто и на каком наречии домогается моего внимания. — Женщина-гроза, я чую, что мы сумеем войти в темницу, но обратно всем не выйти. Кто-то погибнет, скорее всего — старушка. — Кой-Кой, останови повозку! Перевертыш, как всегда, сделал это слишком резко. Мы свалили столик с га-зе-та-ми и подмяли двухколесную тележку. Два мальчика, боязливо поглядывая на наш экипаж, спускались с зарешеченного окна. Мужчина сползал с фонарного столба. Пожилая женщина с сумками неловко слезала с крыши стоящей машины. — Марта, он снова ехал по тротуару, — сквозь слезы пожаловалась Юля. — Мы чуть всех не задавили. — Кеа, что же мне делать? — Меня меньше всего заботили неловкие пешие. — Я долго думала. — Кеа подвигала своим чутким ноздреватым баклажаном. — Что, если тебе воспользоваться шафраном? — Ты… ты… — Я не сразу подобрала ответ. — Ты глупый ленивый мешок! Наслушалась здешних сказочников и совсем спятила? Ты хоть представляешь, о чье имя ты трешь свой глупый язык?! Ты представляешь, что может случиться, если Владыка препятствий разгневается? — Мы можем погибнуть все. — Нюхач похлопала роскошными ресницами. — Но если ты не призовешь его, нас всех здесь убьют. И очень скоро. 17 Во власти твоей Рахмани вглядывался в людей, заполнивших зал, и с каждой песчинкой чувствовал себя все менее уютно. Эти люди, на внимание которых он так надеялся, вовсе не желали искать утерянную честь. Они охотились за чужим страхом. Они алчно следили за чужими страданиями и невзгодами. Они кипели черной завистью, когда наблюдали, как другим возвращают награбленные деньги. Они расцветали предвкушением, когда слышали очередное звонкое имя. Рахмани не меньше дюжины раз повторил, что просит аудиенции у губернатора. В ответ у него требовали документы. Он избегал тех, кто охотился за документами, спрашивал у других, подвижных юношей и девушек, юрко сновавших по коридорам пышно убранного дворца, но никто не старался ему помочь. Внутри они втроем оказались благодаря про-пускам, которые выписал им знакомый журналист Ромашки. Хирург тоже ощущал себя не в своей тарелке, раз сорок ему названивал кто-то на телефон, знакомые и незнакомые. И все требовали подтвердить: неужели «Альянс-2» вернул деньги, и в какой форме, и сколько процентов сверху, и когда получать остальным, и почему Анатолий Ромашка уже свое загреб, а те, кто раньше в очереди стояли, сосут лапу, и не только лапу?.. В какой-то момент взбешенный лекарь отключил сотовый. — Рахмани, нам лучше уехать. У меня плохое предчувствие… — Но твой друг обещал, что нас примет этот… как его? — Первый заместитель. — Вот! Разве это плохо? Нам нужен тот, кто соберет старейшин города и объявит о том, что Великая степь… — Рахмани, я вас умоляю… — Толик молитвенно сложил руки, — ни слова о Великой степи! — Но почему?! Ведь вы все нам поверили. Все твои друзья убедились, что это правда. И даже твои враги убедились. — Потому что одного человека или десять человек можно убедить. Но если сейчас, прямо перед телекамерами, Снорри начнет показывать все свои руки и ноги, выйдет очень плохо. Нас отключат от эфира насовсем. Никто не поверит в Великую степь и в Янтарный канал, пока об этом не скажут наши известные ученые. А про вас все решат, что это трюк, фокус, понятно? Если зритель хоть на секунду заподозрит, что видит шоу, у нас ничего не выйдет с депутатом… Скрепя сердце Ловец снова согласился молчать. Еще раньше он пообещал себе, что сделает для лекаря все, что тот попросит и что будет в его силах. Получив свои деньги, Ромашка не стал счастливее, чем раньше. Очень скоро ему позвонила бывшая жена и стала делать туманные или, скорее, вполне прозрачные намеки. Затем позвонил мужчина, который не представился, но сердечно попросил не тратить так внезапно вернувшиеся средства, поскольку их очень скоро придется возвращать. Сколько ни выпытывал Снорри у хозяев бывшего «Альянса-2», кто бы это мог звонить, Дагой и Боровиков в один голос клялись в своей полной непричастности. После пережитого ранним утром, когда водомер катал их по очереди по вертикали заводской трубы, после массы благородных дел, которых в мирное время хватило бы на пятилетку, но пришлось совершить за пару часов, получившие внезапную известность строители решили эту самую известность с кем-нибудь разделить. Почти без нажима они принялись называть имена казнокрадов и мздоимцев в правительстве города, которым когда-то вручали деньги. Рахмани подсчитал, что набралось достаточно весельников для нижнего ряда биремы. В какой-то момент бравые строители назвали фамилию своего приятеля, который проявил себя энергичным и ответственным помощником депутата, а по совместительству успевал совершить множество подвигов, которые могли бы крайне заинтересовать прокуратуру и следственные органы… Если бы эти органы интересовались подвигами депутатов. Пока молодые люди в джинсах и потертых кожаных куртках расставляли софиты и тянули провода, помощник депутата икал, плакал и глядел в пространство. Саади признавал, что немного погорячился, он влил в рот борову целый пакетик порошка, который подарила Марта. Кажется, она предупреждала, что для взрослого мужчины достаточно одной трети, да и то… снадобье предназначалось вовсе не затем, чтобы развязывать языки, но такой уж возникал побочный эффект. Помощник депутата непрерывно плакал. Плакал он с того момента, как Два Мизинца на полной скорости влез к нему через верхний люк в машину и вежливо попросил остановиться. Помощника звали Роман, а отчество свое он как-то внезапно позабыл. Зато после вспомнил много чужих имен. — Скажите нам, что это такое? — Ромашка потряс запечатанным конвертом. Конверт этот Снорри извлек из сейфа в квартире помощника Романа. — Там список… — Помощник захлюпал носом. Молодые люди в наушниках зажужжали своими волшебными глазастыми механизмами. Краем глаза Рахмани замечал иначе выглядевших молодых людей в штатском платье, те сновали из угла в угол, переговаривались и походили друг на друга, как братья. Кажется, их совсем не радовали предстоящие откровения и вообще вся идея пресс-конференции, которую санкционировали бесшабашные депутаты. — Говори ясно, что за список, иначе отрежу тебе ухо, — прошептал Снорри. Вор из Брезе нежно держал под локотки обоих директоров «Альянса-2», чтобы у тех не возникло нелепое желание выброситься из окна или нечто подобное… — Список… там список детей из интернатов. — Дальше! Подробнее! О каких детях идет речь? К столу потянулись микрофоны. — Список детей, которых предстояло перевести в психиатрическую лечебницу. — Лицо недавнего начальника превратилось в посмертную маску. На нем дергались только губы, так прыгают они у ярмарочных кукол. — Только учтите, я в этом сам не участвовал… я готов подписать любые показания… я сам ничего не делал… По залу побежал первый ветерок, предвещающий новый скандал. Репортеры придвинулись ближе, снова защелкали затворы камер. Толик Ромашка обреченно подумал, что теперь придется сбрить волосы и остаток жизни носить солнцезащитные очки. — Рома, какие дети, какая лечебница?! — завыла вдруг дама в розовом платье. Она пыталась прорваться к президиуму, но ее перехватили в дверях. Круглые молодые люди в одинаковых пиджаках боязливо отчитывались перед кем-то по телефону. Несмотря на заторы, в приемную набивалось все больше народу. Рахмани подозвал секретаря, который до этого улыбался и усердствовал по поводу и без повода, но на сей раз ничего не получилось. Секретарь губернатора резко изменился. Теперь на вопросы, когда приедет руководство, он только отфыркивался. Помощник депутата вздрогнул, увидев даму в розовом, но, понукаемый тычками Снорри, опять заговорил: — Клочков работает в паре с Данилиной… Та подбирает детей в интернатах, почти каждому положена квартира… от государства… Данилина находит таких, кого можно по медицинским показаниям представить к врачебной комиссии… к освидетельствованию на предмет… короче, для психушки… Клочков сам бы не допер, у него крыша крепкая сверху, он не боится… я ничего не делал, клянусь… только отпустите моих… я вам что угодно… сколько угодно… Журналисты заахали. Саади не понял, о каких детях шла речь и какую комиссию для них назначали, но сразу догадался, что помощник Роман приплел к делу личностей именитых. — Клочков добивался, чтобы мелких, кто еще не понимает, укладывали в нашу лечебницу… а меня он заставлял добывать препараты… это особая группа, потом в крови не остается следов… вот видите, я все признаю честно… достаточно три месяца, и можно ребенка навсегда списывать в дебилы… — Ро-ома, молчи-и-и… — где-то в коридоре голосила дама в розовом. Помощник Роман заплакал еще сильнее. Минуты три у него ушло, чтобы справиться с очередным приступом раскаяния. В тишине стало слышно, как для кого-то переводят на английский. — Дом Саади, сдается мне, что нас тут окружают. — Водомер говорил почти не размыкая губ. — Сдается мне, что никакой такой губернатор сюда не приедет… Рахмани покивал с умным лицом. Со своего места он видел через окно, как у входа остановились две повозки, набитые мужчинами в черном. — Я с ними вместе только два раза встречался… — всхлипывая, продолжал помощник Роман. — Я честно говорю… то есть три… Клочков приказал мне, чтобы я отвез деньги одному человеку… короче, Матвееву, в прокуратуру… это наш районный прокурор… Клочков приказал, я не мог отказаться, меня бы сгноили… это же все просто делается. Есть человек — нет человека, так мне намекали… — Вы отнесли прокурору деньги, которые для вас собирали депутаты Клочков и Данилина? — спросила женщина в наушниках. — Или это были ваши личные деньги? — Там не только… там не мои деньги, я хотел сказать… я ничего не собирал сам, я даже не знал… мне просто передали пару раз и все… — А вот господин Дагой утверждает, что лично вам платили за информацию об одиноких пенсионерах, населяющих габаритные квартиры, — задал новый вопрос Ромашка. — Он готов подтвердить на очной ставке, что эта информация спускалась к вам от вашего шефа, который… Услышав о пенсионерах, герой вечера совсем приуныл. Зато вопросы любопытных репортеров посыпались как горох. — Кто еще из депутатов причастен к приватизации жилых домов в «золотом треугольнике»? Нам известно, что там оформили на себя квартиры, по меньшей мере, четверо из действующих… — Вы говорили о подростках, а как насчет домов ветеранов? Что вы знаете о деле Никушиной, когда стариков заставляли переписывать завещания? — В городской прокуратуре вы тоже давали взятки? Помощник Роман крутился на стуле, размазывая слезы. — Прокурор Матвеев прикрывал… и в бюро недвижимости передавал… Краснову Паше… то есть Павлу Адамовичу… я знаю примерно… о шестнадцати квартирах, которые подростки отписали на указанные фамилии… адресов сейчас не помню… — Адреса все на этой дискете. — Ромашка продемонстрировал залу квадратик черного пластика. — Мы размножили перед встречей и вручили всем желающим. Мы надеемся, что завтра эти имена и цифры появятся, по крайней мере, в Интернете. — Вы дважды упомянули Черняхина, это ведь зам главы департамента по строительству. Вы говорите, что он получил два миллиона за выделение пятна под застройку в районе?.. — Еще вопрос. Вы утверждаете, что главы районов получают треть из взяток, которые платил «Альянс» за право застройки? Кому идут остальные средства?.. — Я прослушала предоставленную вами кассету. Там телефонный разговор. Человек, который на «ты» с начальником милиции, — это вор в законе Дзасолов?.. Рахмани с трудом разбирал их невнятную речь, но ясно было одно. Получив такие доказательства, судья Исфахана давно бы уже арестовал всех виновных и послал гонцов к султану. — Позвольте, я намерен внести протест! — поправляя очки, в створе коридора подпрыгивал высокий мужчина в полосатом костюме. — Моя фамилия Зиньковский, я работаю в юридическом отделе ЗакСа. Позвольте вам заметить, вы уже огульно обвинили четверых депутатов Законодательного собрания в причастности к тяжким преступлениям. Не имея достаточных доказательств, вы непременно будете отвечать за клевету… В общем шуме взлетали отдельные голоса: — А кто, вообще, такие эти люди? — Что это за чекистская «тройка»? Расселись тут в кожаных пальто, понимаете… — Миша, плевать на твою женскую тюрьму, тут такое творится, впору всем в отставку подавать… — Вы что, идиот? Конечно, губернатор предупрежден и не приедет. Еще не хватало опозориться, попасть на один снимок с этим… — Это готовый пациент Кащенко, можно выносить. — Алло, Геночка, передай главному: если это не выйдет в вечернем блоке, мы увольняемся вместе с оператором! — Уже передали, едет комиссия из Москвы, силовиков поувольняют, это как принято… — На месте прокурора я бы подал в отставку уже сегодня… Рахмани хотелось завыть. — Ответьте, пожалуйста, если это не повредит вам в суде. — Голубоглазая девушка перехватила инициативу. — Вы признаете, что участвовали в травле сирот психотропными препаратами с целью завладения и перепродажи их жилплощади? — Я же не один, я не знал… признаю, все признаю… Лекарь Ромашка послушал свой телефон и вдруг изменился в лице. — Рахмани, вы слышите меня? Нам придется тут все бросить и срочно бежать в институт. Это Аркадий звонил, он там, он нас ждет. — Что случилось, говори до конца! Ромашка выстукивал зубами горский свадебный танец. — Туда заявились оперативники, кто-то видел вашу Марту, как она лезла через окно, или нас кто-то продал… Короче, Аркадий говорит, что они хотели забрать нашего раненого, но Поликрит им не позволил. Он отбил у них Зорана, а сам забаррикадировался в подвале. — Храни его Премудрый… а эти люди, они еще там? Ромашка побледнел, трубка тонко верещала у него в руке голосом Аркадия. — Он их убил… Поликрит. Четверых, голыми руками. Аркадий говорит, что его снова ранили, неопасно, но хуже другое. Они ранили Зорана, когда Поликрит нес его на руках по лестнице. «Во власти твоей, Аша Вахишта, Аша Вахишта, покровитель храмового огня…» Рахмани шептал молитву и краем уха ловил шепоты. — Что там бормочет этот кретин? — Да бухой он, разве не видишь? Рахмани отодвинул стул и пошел к выходу, на бегу кивнув Снорри. Его окружали вспышки и пристальные круглые глаза телекамер. Вероятно, это был самый удачный момент сказать им про Великую степь, про Зеленую улыбку, про подарки Тьмы и про Янтарный канал, который надо скорее вскрыть, чтобы вместе жить в мире и доброте… Но он ничего им не сказал. Потому что больше не верил. Он бежал, разыскивая клочок сырой земли, но повсюду расстилался асфальт или гранитные плиты. Снорри с доктором еле поспевали за ним в потоке машин. Машины никуда не ехали, они дымили и фырчали, выстроившись в пять рядов вокруг величественного собора. Золотой его купол сиял под лучами Короны, чуть ниже по лесенкам карабкались любопытные люди. Люди были повсюду, они сновали среди машин, курили, смеялись, целовались, ругались. Люди напирали тысячной толпой, но никому не было дела до умирающего дома Ивачича… — Дом Саади, вон там, в парке, есть земля, — догадался Снорри. — Не годится, — на бегу откликнулся Ловец. — Посмотри, там даже лежат на траве, а мне нужна тишина! В проходном дворе встретились крепкие подростки с пивом. — Э, брателло, гля, цацки какие навесил! Эй, ты что, пидор, в ухе такое таскаешь? Гля, и на локте тоже, охренеть! — А чё морду тряпкой обернул? Слышь, с тобой говорят, ты чё такой борзый? Двое заступили ему путь, Ловец ткнул им пальцами в глаза. Затем обернулся к третьему, который настигал его с ножом. Снорри летел со всех ног, в глубине подворотни, но не успевал. — Дом Саади, не убивай его! — Очевидно, водомер издалека ужаснулся горящим глазам Ловца. — Я никого не убью, — пообещал Саади. Он позволил дворовому хулигану дважды пырнуть себя в живот. Затем фантом рассыпался, а слегка пьяному юноше показалось, что в грудь его ударили раскаленной рельсой. Когда он очухался, лежа среди отбросов в перевернутой помойке, оказалось, что золотой нагрудный крестик вместе с цепью намертво приварились к груди. Было так больно, что юный борец за права большинств заплакал. Однако его слезы мигом высохли, стоило увидеть, что сделали с его друзьями. Те ползали на четвереньках, натыкась друг на друга, безнадежно пытаясь вернуть зрение… «Покровитель Аша Вахишта, отец ахуров, изгоняющий дэвов, во власти твоей…» — Дом Саади, я отвезу вас по воде, но по очереди… — Нет, найди мне чистую землю. Относительно чистую землю разыскали в соседнем глухом дворике. Рахмани скинул обувь, поплотнее прижался пятками к тверди. Стоило ему повторить первые слова формулы, как в окружающих домах со звоном взорвались и погасли лампы, все до единой. «Аша Вахишта, очисть землю от скверны, Аша Вахишта, очисть нас от зла…» — Снорри, я отвезу лекаря на себе. — Я понял, дом Саади. Не беспокойся, я вас обгоню. — Не надо обгонять, будь осторожен. Праведная мысль… Праведное слово… Праведное дело… Перед тем как совершить первый прыжок, Ловец с привычной горечью подумал, что все повторяется. Как раз в это время на родине парсов месяц Сириуса уступает месяцу Бессмертия, цикады беснуются в огненных кронах кипарисов, а сыновья премудрого Ормазды, Спента-Майнью и Ангро-Майнью, схватились в особенно жестокой битве над краем горизонта. Все повторяется. Когда-то, немыслимое число лет назад, он впервые вошел под своды Бахрама, робеющий, узкоплечий подросток, влекомый рукой отца. Только был вечер, сиял огненный закат, сплетались в вечной битве сыновья Всевидящего. Он только вошел, но этого оказалось достаточно, чтобы навсегда ввязаться в битву. В который раз Саади признал, что Учитель всегда прав. Слепой Учитель несколько раз повторил, что в битве сыновей Ормазды не бывает наблюдателей. Кем бы ты ни родился, ты участвуешь в битве тьмы и света. Даже если тебе кажется, что ты стоишь в сторонке. Можешь не сомневаться, что, поджидая в сторонке, ты приветствуешь тьму. Так повторял мальчикам-жрецам Слепой старец. — Не бойся, закрой глаза. — Рахмани подхватил худощавого лекаря на руки. Толик уже привычно зажмурился, обнимая дипломат, набитый рублями и долларами. Первый прыжок, как всегда, перенес Ловца на пару гязов. Зато второй, к его немалому удивлению, позволил сразу долететь до владений великого Эрксмана. Спускаясь, он протаранил кусты, сломал пару молодых деревьев и до полусмерти перепугал старушек на лавке. — Уже можно смотреть? — потирая ушибленный бок, спросил Ромашка. …Бородатый Аркадий ждал их в вестибюле. Его красные от бессонницы и табака глаза непрерывно моргали. В приемном покое хирургического отделения царил хаос. Медики сновали вверх и вниз по лестницам, собирались стайками и рассыпались по углам. Помещение было сложно узнать. Мебель выглядела так, словно здесь недавно потоптался носорог. Собственно, примерно так все и произошло. — Они припрутся с минуты на минуту! — Аркадий еле поспевал за Рахмани вниз по крутой лесенке. — Осторожно, здесь труба… Никто же не понял, что произошло, сейчас все наверху. И кафедральное начальство, и наши службы все, и военная кафедра. Там такое, там куски тел… он их просто порвал, как кукол. Осторожно, я тут вывернул лампы… Ой, за нами кто-то… — Это Снорри, не бойся. — Он играл… я хочу сказать, ваш Поликрит, он играл на своих гуслях и очень красиво пел. Это стоит отметить, хотя я дважды просил его петь потише. Как только вы уехали, начался наш обычный обход, профессорский. Толик оформил вашего Зорана как сербского туриста, с гнойным аппендицитом. Особо пометил, что пациент не говорит по-русски, так к нему никто и не приставал… А эти, с корочками, приперлись и сразу взяли в оборот заведующего отделением. Да они и не показывали толком удостоверений, взмахнули у него перед носом, и все. Это ж такая публика. Они стали требовать, чтобы им вызвали дежурную ночную смену, а кого вызовешь, кроме меня? Я сказал, что все спят, что ты телефон отключаешь всегда нарочно, а где живешь — понятия не имею. Тогда ихний старший заявил, что он-де прекрасно знает, где ты живешь. Что живешь ты прямо тут, под лестницей, и чтобы я ему не морочил голову, не то заберут… — Это черт знает что! — простонал Толик. — Короче, они насели, кто была та женщина, что лезла в окно ночью, кто был тут еще, откуда привезли раненого, они дозвонились домой Леночке, заставили ее приехать, а девчонка только прилегла отдохнуть… А потом объявили, что, раз никто не может им показать документы на пациента, они его забирают с собой. Тут, конечно, наши все встали горой, парень-то под капельницей, его трогать нельзя… Осторожно, здесь труба… — Поликрит, это я, Саади. — Ловец постучал в запертую дверь. С той стороны послышался звон и грохот. Центавр отворил, настороженно вглядываясь в полумрак. Он с головы до копыт перемазался в известке и паутине, грива окончательно превратилась в мочало, на боках запеклась кровь. Изнутри двери своей подвальной темницы он привалил рентгеновским аппаратом, рядами кресел и потрепанным пианино без половины клавиш. — Рахмани, где Женщина-гроза? — Где Зоран? Они выкрикнули свои вопросы одновременно. — Гиппарх, что ты натворил? — По меркам Македонской империи, Снорри проявил неслыханную фамильярность. — Тебя самого только ночью зашили, куда ты снова полез? — Он позвал меня. — Центавр мотнул головой в сторону бородатого доктора. — Они забрали Ивачича. Я сказал: оставьте его. Тогда они бросили его на пол и побежали. Но когда я поднял его на руки, они стали подло стрелять мне в спину. — Они ранили его дважды, — дополнил Аркадий. — Феноменально крепкий организм, и кровотечения почти не было. Но они прострелили его насквозь вместе с вашим другом… — Я спрятал Зорана под чужой койкой, — пророкотал центавр. — Я вышел к ним без оружия и предложил честный бой… — Честный бой получился коротким, — мрачно хохотнул бородач. — Я боялся, что он и мне, за компанию, расколет череп. А он потом вышел во двор и перевернул в Карповку их машину, вместе с водителем… Зоран метался в беспамятстве, его больничная пижама пропиталась потом. Швы снова кровоточили. Свежие дырки от пуль не выглядели особенно устрашающе, но лекари разом охнули и переглянулись. Поликрит не нашел ничего лучше, как уложить приятеля на кусок рубероида, поверх теплотрассы. — Прошла навылет? — Его срочно надо на операционный стол! — Я боюсь, что легкое… — Пневмоторакс? — Я его никому не отдам, — набычился Поликрит. — Рахмани, они хотели выкрасть его… — О господи! Здесь еще одна рана! Осторожно, приподнимем его… Что за несчастный день у парня! Чем вы заткнули ему пулевые отверстия? Паклей? — Тем же, чем и себе. — Бывший гиппарх небрежно продемонстрировал сквозные раны у себя в бедре и в правом боку. — Мы оба — воины, а не трусливые бабы. Но я его никому не отдам. Рахмани, мне пришлось убить их, они стреляли из пистолей, очень больно… — Если бы не Поликрит, они бы выкрали его, — подтвердил Аркадий. — Кто-то продал нас. Или шли по следу вашей подруги. Что она еще натворила? — Но мы не можем оставить его так, он умрет. — Ромашка инстинктивно стал закатывать рукава. — Хорошо, если вы не доверяете нам, давайте отнесем его в операционную вместе. Мы обязаны срочно удалить вторую пулю и откачать воздух. Слышите, он свистит при каждом вздохе? — Тихо, тихо! — Аркадий поднял палец. — Слышите, сирена? Это милиция, уже тут. Теперь только вопрос времени, когда они догадаются сунуть нос в подвал. — А что, если?.. — Толик хитро взглянул на Вора из Брезе. — Что, если пропилить стену? Аркаша, помнишь, в четвертой секции?.. Там, кажется, столовское оборудование свалено, ванны и кровати?.. — Верняк! — хлопнул в ладоши Аркадий. — Там есть забитая дверь в подвал терапии, можем выйти с другой стороны. — Показывайте вашу забитую дверь. — Два Мизинца уже расстегивал плащ. По лестнице снова топали. С низкого потолка сыпалась штукатурка. Заляпанные лампочки раскачивались, словно под ветром. — Ра… Рахмани… — дом Ивачич нащупал руку друга своей ослабевшей ладонью. — Рахмани, где она? Саади вознес короткую молитву. Все, что он мог сделать. Слепые старцы научили его многому, но удерживать жизнь в чужом теле Ловец Тьмы не умел. — Она здорова. Она любит тебя. Она скоро придет за тобой. Ты слышишь? — Саади склонился ухом ко рту друга. — Зоран, ты должен жить. Ты первый, из кого вынули уршада, слышишь? Зоран, не молчи! — Я понесу его. — Поликрит просунул под спину Ивачича свои могучие лапищи. Наверху грохотали сапоги. Подвальную дверь пока не трогали. Снорри уже вовсю пилил толстые доски. — Простите, я должен вам сказать, — Аркадий деликатно ждал, пока Рахмани не убедился, что раненый снова без сознания, — эти личинки, уршады… они убивают рак. — Кого убивают? — Толик, ты им ничего не сказал? — Аркадий замялся. — Не успел… — О чем вы? Какой такой рак? — Это такая болезнь. Смертельная, от нее гибнут миллионы людей. Оказалось, что уршад убивает болезнь. Начисто. Насовсем. — Но… ты же обещал мне, что сожжешь их? — набросился Саади на старшего хирурга. — Ты разве не слышал?! Может погибнуть целый город! — Никто не погибнет. Аркадий закатал рукав и продемонстрировал Рахмани следы укусов. Ловец и центавр разом отшатнулись. — Никто не погибнет. У Лизаветы то же самое. — И у меня. — Толик Ромашка покраснел. — Мы сделали это еще ночью. Сначала попробовали на собаке, пока вы смотрели телевизор. — Он кусает, но не внедряется. Очевидно, мы невосприимчивы к яду этой твари, никто из нас. Зато они растворили метастазы у Жуховицкого. Профессор уже бегает по палате, там вся кафедра в истерике бьется… Рахмани сжал голову руками. Он вынужден был ненадолго присесть. Все это казалось диким сном. Личинки уршада, которые не проникают в тело. Болезнь, от которой гибнут миллионы. Умирающий Зоран. Пропавшая Марта. Какой-то неизвестный Жуховицкий бегает. Поликрит убил четверых из тайной стражи. — Вы не понимаете? — Ромашка присел рядом, приобнял Ловца за плечи. — Теперь мы нуждаемся в ваших уршадах. Во всех, до единого. Какие они там — бородавчатые, красные — наверное, неважно. Я сам отправлюсь их ловить! 18 Река детства Наставник Хасимото, как всегда, оказался прав. На зимних состязаниях я заняла второе место в своей группе и особенно гордилась тем, что наставники не проводили различий между юношами и девушками. На показательные бои явился сам сегун с большой свитой, и, по обычаю, приехал императорский военный министр. Я участвовала в боях с длинными нунчаками, с шестом, с палками и в трех танцах над ручьем. Если прежде я больше всего боялась опозориться на скользких камнях, едва видных на перекатах, среди ледяных радуг, то теперь, стоило крохам волнения пробраться в душу, я вспоминала свой цветок. Мой алый, мой неповторимо-прекрасный цветок распускался каждое утро подле скрытого горного озера, я находилась далеко от него, но чувствовала все, что с ним происходит. Через ежедневный неприхотливый цикл моего любимого цветка я постигала неразрывное единство мира, священное тримурти бога и священное тримурти трех сестер, соединенных сосудами Янтарных каналов. Мне легко дались упражнения, поскольку ничто не могло помешать созерцанию, даже если бы сам император Консю пожелал отвлечь меня беседой или сразиться со мной на палках. Снег выпал еще трижды и пролежал до поздней весны. Уже запели в темных прогалинах горные эдельвейсы, уже орлы принялись искать себе пару, а зима все не покидала страну Бамбука. В один из дней я вместе с девочками трудилась на расчистке дорожек, когда меня вызвал отец-привратник. — Три новости есть для тебя, Женщина-гроза, и все три — добрые, — рассмеялся он, поразив меня до глубины души. Редко, крайне редко этого тихого религиозного человека видели веселым. Я покорно сидела на пятках, ожидая продолжения. — Первая новость. Посланник военного министра прислал письмо мастеру Хасимото. Они хотели бы нанять на службу троих лучших учеников нашей школы. В письме указано и твое имя… Обязанность отца-привратника тебе кое-что объяснить. Служба в охране его императорского величества, а также их императорских высочеств — это высшая и лучшая карьера, о которой может мечтать ученик. Восемь самых известных школ каждый год с ревностью следят, кого пригласят на государственную службу… Вторая добрая новость, о которой велено сообщить, тебе уже известна. Наставник Хасимото уже год не может подобрать второго помощника, тебе предлагают занять это место. И третья новость. Через два лунных цикла, когда очистится пролив, из порта уйдет первый торговый караван в страну Хин. Они поднимутся вверх по реке Янцзы до новой Александрии, заложенной три года назад сатрапом Клавдием. Ты об этом городе, конечно, ничего не знаешь… Оттуда часть каравана, под охраной гоплитов, двинется по новой дороге в страну Вед. Точнее, их цель лежит дальше. Караван пойдет до Шелкового пути и дальше на запад, до Багдада… Наставник Хасимото считает, что ты можешь отправиться домой. У тебя есть три недели, чтобы обдумать три добрые новости. А теперь — ступай, надо убирать снег! Я вышла из домика отца-привратника, как пьяная. Для меня не могло существовать выбора. Старый Хасимото оказался прозорлив и мудр, он пришел проститься со мной в последний момент. Мне подарили теплую одежду, кинжал и превосходный наборный меч, которого, я, к несчастью, позже лишилась. Последний раз, по традиции обители, мне коротко обрезали волосы, последний раз я приняла участие в утренней медитации и упражнениях на столбах, с завязанными глазами. — Прощай. — Хасимото дал мне нужные документы; считалось, что я официально нанята на службу в охрану каравана и даже получаю скромное жалованье. — Ты прожила тут три года, не зная отдыха и праздности, и чему ты научилась у нас? — Мои знания и умения подобны крошечному зерну, — ответила я. — Но одну вещь я знаю точно — мир един и связан, и нет силы, способной разорвать это единство. — Очень хорошо, — улыбнулся наставник. Больше я его не видела. Спустя несколько томительных дней корабли с желтым кругом Короны на парусах вошли в устье Янцзы. А еще спустя две недели скучного плавания я увидела рукотворные холмы, накаты из огромных бревен и стены из белого камня, вздымавшиеся на сорок локтей и даже выше. Такие города крестьяне Поднебесной не строили. Это росла очередная Александрия, столица наместника Леонида, который демонстративно не стал устраивать резиденции ни в одной из столиц империи Хин. Впрочем, я с детства знала, что македоняне никогда не размещают своих военных факторий внутри чужих городов. Мы причалили. Собственно, мы не смогли бы идти дальше, реку перегораживали две высокие триремы, связанные цепями. По бортам, над весельными палубами, возле стрелометов выстроились воины в сверкающей броне. Никто не мог преодолеть речную заставу без уплаты пошлины. Пошлину собирали на берегу два рослых катафракта, с головы до ног закованные в бронзу. Полуголые рабы наполняли мешками чаши громадных весов. Целый ряд подвод, под охраной гоплитов, готовился сбросить товары на склады Македонской империи. Я смотрела во все глаза. Впервые я воочию увидела, как забирают себе свою долю хозяева тверди. Александрия меня потрясла смешением рас, обилием недоделанных, но помпезных монументов и… толпами слегка пьяных центавров. Еще на пристани я моментально напряглась, памятуя проклятых гандхарва, но торговцы меня успокоили. Оказывается, гордые фессалийцы не имели ничего общего с лесными разбойниками. Они кичились потомственной армейской службой, каждый носил чеканку, посвященную битвам и победам, в которых участвовал, каждый владел в далекой греческой земле наделом земли, плодородными садами и рабами. Эти полукони пользовались уважением самого диадарха Аристофана. Мне повезло встретить его роскошный выезд. Командующий конницей приветствовал толпу ленивыми взмахами руки, но встречному подразделению центавров он серьезно отсалютовал мечом. Капитан нашего каравана сообщил, что формальности улажены, и завтра на рассвете нас пропустят выше по течению. Торчать на пристани было скучно, навещать хинских крестьян в джунглях я не собиралась, зато всей душой стремилась попасть внутрь македонской крепости. — Вы можете ходить везде, кроме запертых кварталов, — напутствовал нас капитан. — В любой Александрии помните несколько правил. Не оскорблять память великого Искандера, не высмеивать их богов, не оспаривать их воинскую доблесть. После долгого плавания мы истосковались по твердой земле. И команда, и купцы, и солдаты. Мы ринулись к распахнутым воротам, и новая столица закружила нас в пляске удовольствий. За стенами Александрии мне открылся совершенно новый мир. Запрокинув голову, я наблюдала, как на лебедках устанавливают позолоченную статую Гефеста, как через систему блоков отдельно поднимают голову бога и насаживают на шток. Десятки каменщиков с грохотом заколачивали в землю булыжники, старшины растягивали бечевки, обозначая строгие углы будущих жилых кварталов. Две дюжины рабов налегали на рычаги, раздувая меха кузниц. Огонь плакал и ревел, мускулистые кузнецы казались титанами; одни синхронно взмахивали молотами, другие направляли щипцами раскаленные заготовки, третьи опрокидывали их в ледяную воду и снова возвращали в горнило. До этого дня я никогда не видела, как льется жидкий металл… На обширной площади возводили стену вокруг Янтарного канала. Черное зеркало воды издалека казалось кляксой чернил на золотом песке. При мне из канала вылетела кавалькальда воинов, сияние их доспехов резало глаза. Дежурная ила немедленно перестроилась коридором, оттеснив любопытных в стороны. Передний всадник, с лицом обветренным, надменным и хищным, поравнявшись со мной, откинул шлем. Песчинку мы глядели друг на друга, затем бородатый военачальник пришпорил коня и умчался в цитадель из розового мрамора. Эскорт с гиканьем кинулся следом. Так я впервые встретила наместника. За рядом временных казарм утаптывали площадку будущего амфитеатра. Под навесом трудились резчики. Впервые я наблюдала, как под руками кудрявых греческих мастеров рождались гордые профили философов и полководцев. За кварталом резчиков рабы трамбовали землю на дорожках новенького ипподрома. Чуть дальше, на огороженном дворе, сотник тренировал в пешем строю взмыленных пелтастов. Воины вместе и поочередно кидались на землю, заслонялись щитами, кололи копьями, снова вскакивали, уклонялись от невидимых мечей, снова делали резкий выпад… Многие их движения показались мне лишними, напыщенными и даже смешными. После трех лет ежедневных упражнений в школе Хрустального ручья мне казалось диким, что нужно таскать на себе столько металла и что, сражаясь с единственным противником, надо так себя изматывать. Целая бригада плотников возводила трибуны ипподрома. Другая бригада с невероятной скоростью превращала свежесрубленные стволы в гладкие, ровные доски. При этом они использовали инструменты, о которых я даже не слышала. С помощью системы колес и шестерней с невероятной быстротой возводились стены храмов, по наклонным пандусам втягивали бронзовую квадригу коней. Конями правила грозная женщина в тоге и венке. В центре города афинские мастера поднимали стены малой цитадели, предназначенной для высшего командования. Я увидела идеально отполированные линзы светового телеграфа, который завезли с Зеленой улыбки. Я впервые увидела механические часы, отбивавшие время сразу в шести столицах. Я побывала под куполом обсерватории, хотя еще долго потом не могла запомнить это слово. Седой красивый старик чертил на белом холсте тонким мелком, а его помощники послушно расставляли камни с прорезями вдоль узких окошек купола… Я долго стояла возле игроков в шары и в кости, пытаясь понять смысл их счастливых и горестных воплей. Я слушала, как центавры соревнуются в игре на кифарах, чужие песни на их рокочащем языке, их шумные рукоплескания и звон заздравных кубков. Издалека я с опаской следила за жертвенными огнями в недостроенных храмах. После вынужденной близости с орисским богом Сурьей мне не хотелось приближаться к чужим алтарям. Смуглые рабы вовсю таскали по бамбуковым лесам тележки, укладывали балки перекрытий, а внизу жрецы уже резали скот и зажигали десятки факелов… Неприятность случилась со мной в квартале оружейников. Я тихонько двигалась в толпе, вплотную за экипажем сборщика налогов. Дюжие солдаты с бляхами на груди останавливали коня, сборщик выдавал очередному торговцу узкую глиняную табличку с датой, пересчитывал монеты и трогался дальше. Если случалась малейшая заминка, солдаты с лязгом опускали железные перчатки на рукояти мечей. Так я столкнулась с безжалостной и хладнокровной поступью империи. Внезапно меня кто-то ощутимо прихватил за зад. Я развернулась к противнику приемом «взлет орла» — это когда одновременно с полным разворотом меч вынимается из ножен, но бьет без замаха, лишь силой инерции туловища. Позади гоготали двое. Третий прижимал к груди рассеченную руку. Я лишь слегка пустила ему кровь, не повредив сухожилий. Товарищи сняли с него бесполезную теперь перчатку. Это были полупьяные пелтасты, с оловянными картушами на плечах, в легких, самых дешевых и неказистых, доспехах. Зато каждый щеголял тяжелой спатой и пурпурной перевязью. Тогда я еще не разбиралась в знаках отличия и наградах империи, я вряд ли отличила бы рядового, назначенного собирать хорошую обувь с мертвых, от командира тысячи. — А-а-а… о-о-о… Я не понимала, о чем он плюет мне в лицо, но оказаться в пределах досягаемости моего гибкого меча этот негодяй опасался. Он прыгал вокруг, потрясая оружием, и что-то кричал, указывая на меня. Вокруг нас собралась толпа. Я намеревалась выскользнуть незаметно, но рослые мужчины держались сомкнутым строем. — Это же девчонка, — один из солдат попытался сдержать товарища, — пойдем, охота тебе связываться? Его слова я поняла, потому что солдат родился не в Македонии и строил фразы нарочито четко. Мне совсем не хотелось ввязываться в драку. Тем более удивительным казалось мне, что никто из начальства не пытается нас разнять. Если бы подобное произошло на улице любого городка в стране Бамбука, спустя кувшин песка прискакала бы конная стража сегуна, и всех загнали бы в тюрьму. Неожиданно двое приятелей моего обидчика кинулись на меня. Причем один попытался схватить меня голыми руками, а второй помахивал спатой, словно отгонял мух. Очевидно, они приписали мою скромную победу случайности. Круг раздался, впопыхах повалили тележку разносчика фруктов. Солдаты, охранявшие сборщика налогов, лениво оглянулись и… пошли дальше. Моя последняя надежда на мирное разрешение вопроса рухнула. Я провела примитивный прием «удар заячьей лапы», а попросту повернулась к безоружному противнику спиной и согнулась, словно намереваясь бежать. Он сделал то, что должен был сделать всякий тупой пьянчуга, — схватил меня за бедра. Песчинкой позже он валялся, выпучив глаза, вывалив синий язык, и извергал из себя кислое вино пополам с пережаренным мясом. Я угостила его пяткой в пах и рукоятью меча — в грудной узел. Праздные горожане взвыли от счастья, их ожидала славная комедия. Только прожив месяц в другой Александрии, я поняла, что иного ждать от них не стоило. Почти всякий, имевший право на строительство дома или промысел в столице сатрапии, служил раньше в войсках. Для этих мужчин не существовало иной забавы, кроме как хорошая зубодробительная драка. К сожалению, я им такого удовольствия доставить не могла, потому что сцепилась с настоящим солдатом. Ведь я оказалась в щекотливом положении. Убить или поранить кого-то из солдат славной Македонии — означало стать врагом самому владыке тверди. Впрочем, наследник Искандера, скорее всего, не узнает, что у него существовал личный враг. Так быстро меня казнят. Второй пехотинец, надо отдать ему должное, быстро протрезвел. Он легко заскользил по кругу, пробуя мою оборону короткими клевками. — Ставлю на девку пять драхм! — провозгласил кто-то в толпе. — Двадцать — на Кассия! — Принято! — Эй, посматривайте там! Не ровен час, заметят… Его меч был втрое тяжелее моего, да и сам Кассий весил вдвое больше. Он скалил черные зубы, показывал мне язык и всячески веселил публику. Отбивать его удары плашмя мне стало больно спустя несколько песчинок, он едва не вывернул мне плечо. Мой наборный меч сгибался и звенел. Но зато я убедилась, что иным способам боя отважного Кассия не учили. Он тупо пер вперед, накатывался и отскакивал, как бык в узком загоне. Несколько позже капитан нашего корабля, опытный царедворец, растолковал мне нашу общую ошибку. Нельзя было выпускать меня на берег в мужском платье, для грубой солдатни это лишний повод поиздеваться. Лучше оставаться женщиной, ведь никому не известно: вдруг ты жена или любимая наложница кого-то из иерархов, верно? Протанцевав с ним пару кувшинов песка, я поняла, что невредимой гуляки меня не выпустят. Товарищ Кассия, которому я порезала кисть, вернулся, уже забинтованный, и жаждал моей крови. Он орал оскорбления на трех языках, показывал мне гадкие жесты и изображал, будто хочет попасть мне сзади копьем между ног. Я резко остановилась, последний раз добавив к инерции чужого меча свой вес. Доблестный Кассий перехватил гарду обеими руками, потянул меч на себя и вверх, избитым приемом «малая колесница». Я отступила, ожидая, когда голова его повернется следом за корпусом. Он оправдал ожидания. «Малую колесницу» пелтаст провел безупречно, его спата со свистом описала двойную восьмерку. В наступательном строю, при поддержке с флангов, он изуродовал бы сразу двоих, но в бою с девчонкой допустил привычную ошибку. Отвернулся. Совсем немного. Я упала влево. Как только он по инерции отвернул голову, я проткнула ему правый бок. Я старалась не повредить ничего, кроме межреберных мышц, и мне это удалось. Наставник Хасимото мог бы гордиться. — Пятьдесят драхм на девчонку! — заорал кто-то в кругу. — Эй, кто примет ставку? — Я тоже — пятьдесят! Кассий пошатнулся, перебросил меч в левую руку. Правую руку со вскрытым ребром не слишком-то поднимешь. Я приставила острие катаны к его горлу. Кассий криво ухмыльнулся и отбросил меч. — Трус! Уступил девчонке! — Дурни, разве не видите, она обучалась в островной школе! Она уделает любого из вас! Купец, возле лавки которого мы схлестнулись, умолял нас уйти, но никто его не слушал. Каждый выпад, каждый удачный или неудачный удар сопровождались ревом луженых глоток. Забинтованный приятель Кассия не выдержал, напал на меня сзади. Но я его ждала, хотя со стороны могло показаться, что я сплю стоя. Ничто не может прервать созерцания. Отмахиваясь от троих бездарных пьянчуг, я наслаждалась божественными переливами кифар, я следила, как рабы укладывают мраморные фронтоны на анфиладу храмовых колонн, и вспоминала бархатные пальцы Рахмани… Приятель Кассия ткнул меня в спину копьем. Пока он тянулся следом за древком, я, не оборачиваясь, разрубила его копье на пять частей. Стало тихо. Один ползал, поскуливая, держась за живот. Другого раздевали и бинтовали в сторонке друзья. Третий пристально разглядывал обломок копья. Я не удержалась и нанесла ему еще один удар, «ласку молнии». «Ласка молнии» проводится вращением плечевого сустава, кисть зависает почти неподвижно, отчего несведущие зрители не успевают заметить главный момент — когда клинок разворачивается и режет второй раз. Я срезала ему шишак на бронзовом шлеме, а обратным движением освободила его макушку от лишних волос. Торговцы, солдаты, носильщики, жрецы — все заревели и замахали руками. Комедия удалась. Я понадеялась, что мне хотя бы теперь удастся скрыться, но внезапно очутилась в пустоте. Свистящих и гогочущих зрителей словно сожрали бесы. Зато надо мной возвышался тот самый роскошный всадник на рослом глянцевом жеребце. Наконечники бронзовых копий уперлись мне в грудь. — Дай! — блистающий воин протянул открытую ладонь. В ней поместились бы две мои руки. — Дай ему свой меч! — шепотом подсказали сзади. — Ты оглохла? Отдай свой меч! Я взвесила силы. В меня целились из четырех арбалетов. Только что я совершила преступление против империи, а этот суровый человек, вне сомнения, был здесь крупным начальником. Я поцеловала меч и протянула его, рукоятью вперед. Человек в блестящих доспехах с интересом провел пальцем по лезвию, показал окружающим кровь на пальце. Его подчиненные вежливо заохали. — Откуда ты родом? — спросил всадник. Он говорил, не напрягаясь, но его голос походил на рев океанской волны. Он согнул мой меч, отпустил, помахал им, поцокал языком. Было очевидно, что такое оружие он держит впервые. Я назвалась, но так и не сумела перевести на язык империи мое имя. — Диадарх приказывает тебе обнажить голову! Даже без любимого меча я легко бы убила этого хама и еще пятерых из его свиты. Или даже шестерых. Остальные десять разорвали бы меня на части. Поэтому я вновь решила не прерывать медитации и подчинилась. В ответ военачальник тоже снял шлем. Плюмаж из павлиньих перьев подмел козье дерьмо в дорожной пыли. Он смотрел на меня, не моргая, точно лик Вишну, нарисованный на глиняной ступе. Нет, пожалуй, его черты выглядели даже грубее. — Отдай мой меч, — попросила я. — Диадарх приказывает тебе явиться в цитадель после вечерней жертвы Гефесту. Если хочешь получить назад свой меч, назовешь себя у западного входа. Диадарх развернул коня, едва не затоптав меня, свита кинулась следом. Боги не наградили хозяина Александрии ни красотой, ни умом. Однако от него исходил настолько сильный запах власти, запах истинно мужской воли, что я не посмела перечить. — Кто этот задавака? — спросила я притихших лавочников. — Задавака? Ты кого так назвала? — развеселились торгаши. — Это же сам наместник Леонид! Спаси тебя Гера от его гнева. — Ваш наместник для меня не хозяин, — задиристо объявила я. — На тысячу стадий в каждую сторону он заменяет самого наследника Искандера. — Пожилой солдат почтительно отсалютовал ускакавшему командиру. Так я лишилась катаны, которую вручил мне лично наставник Хасимото. Несколько дней я рвала на себе волосы, но потом успокоилась. Я рассудила, что наставник не стал бы на моем месте печалиться. На моем месте он порадовался бы чистому небу. А главное — наставник порадовался бы, что триремы Леонида, запиравшие Янцзы, остались позади. Я возвращалась домой. …Матери Красные волчицы ждали меня над ревущими порогами реки моего детства. Их никто не мог предупредить, что я возвращаюсь, их даже не могли предупредить, что я вообще жива, но Красным волчицам не требуются слова. Я плакала впервые с того момента, как меня клеймили раскаленным жезлом в храме Сурьи. Я плакала, не сдерживаясь. Изумрудный лес обнимал меня, постаревшие мужчины и женщины со знакомыми глазами окружали меня теплом. Я с трудом узнавала тех, у кого безжалостное время вырвало почти восемь лет. До меня не сразу дошло, что годы эти украдены в первую очередь у меня. — Я встретила мужчину… — Мы знаем. — Мать-волчица баюкала меня, как маленькую. — Он обещал найти меня… — Мужчины часто дают обещания. Особенно когда им кажется, что они влюблены. — Нет, он не такой! Он спас меня, он разгромил пиратов. Он непременно найдет меня! Я слышу, как бьется его сердце. — Хорошо, хорошо, в таком случае ты его наверняка не потеряешь, — успокоили меня волчицы. — Но завтра тебе может стать не до спасителя. Наместник Леонид собирается строить дорогу прямо через земли народа раджпура. Он намерен соединить заброшенный город Скорпионов с крепостью на Шелковом пути. Наверняка Леонид захочет построить заставу у нижних порогов. Он поселит там освобожденных рабов, так всегда делается. — Кто? Наместник Леонид? — Я медленно возвращалась со сказочных небес к шумной реке детства. — Он отобрал у меня меч. И он не может быть наместником, он строит Александрию в нижнем течении Янцзы… — Ты знакома с самим наместником сатрапа? — Матери-волчицы переглянулись в немом изумлении. Тогда я поведала им, как ввязалась в драку и как сбежала из столицы, не дожидаясь вечерней жертвы во славу их Гефеста, или как его там… — Сам наместник приглашал тебя, и ты отказала ему?! Мне показалось, что старшие волчицы как-то странно посматривают на меня. Вместо того чтобы радоваться моему чудесному избавлению, они печалились. — Только вчера бадайя принесли вести с Шелкового пути. Далеко на севере Синяя Орда разорвала мирный договор с Батором. Сатрап объявил о закладке новой крепости в верхнем течении нашей реки. Отсюда около тысячи гязов. Всем владельцам Янтарных каналов предписано пропускать только войска империи. Леонида повысили в должности и срочно вызвали сюда… — Тебе выпала прекрасная возможность вернуть свой хваленый меч, — добавила Мать Айноук. — Я куплю себе другое оружие, — разволновалась я. — Смотрите, у меня теперь куча денег! Я куплю себе оружие, а вам — целое стадо быков и рабов… Я показала им пояс, набитый драгоценностями Одноглазого Нгао и моего любовника джайна. Но Красные волчицы не вдохновились сиянием сапфиров и изумрудов. — Ты вернешься за своим мечом, девочка. — Но я… я не хочу его. И у меня есть другой мужчина, которого я полюбила! — Любовь, любовь… — прошамкала Мать Айноук. — Она слаще пчелиного меда, пьянее коричневой шиши, сильнее песочных ураганов, больнее укуса гоа-гоа-чи… Так ты веришь, что твой огнепоклонник вернется за тобой спустя три года? — Да, он непременно вернется. Мы обменялись тем, без чего трудно слышать аромат цветов и вкус пищи… — Вы не встретитесь, — печально перебила меня старуха. — Через два года здешние леса вырубят, вдоль Леопардовой реки проложат булыжную дорогу до самого города Скорпионов, а оттуда — на Южный материк. На месте лесов, где наши мужчины охотились от зари времен, построят крепости для содержания черных рабов, которых погонят с Южного материка. Народ раджпура вытеснят на восток. Так решил новый наместник. Он жаждет выслужиться перед Афинами. Некому убедить его, что дорогу можно проложить на сотню гязов западнее, вдоль побережья… Мое сердце превратилось в лед. Я пожалела, что не убила его тогда, в Александрии. — Я непременно верну свой меч, — пообещала я, — а потом я вернусь сюда и дождусь своего воина. Я выполнила оба обещания. И получила свою награду. 19 Женский зиндан — Я прошу позволения повидать Маргариту Сергеевну Бо-гу-шар. — Ослепли? Глаза разуйте. Сегодня свиданий нет. — Дело в том, что у нас в семье произошло несчастье… Мне эта твердая, сухая, как саксаул, женщина сразу не понравилась. Девочка Юля отвечала на ее лающие вопросы, а я уже знала, что надменную эту гадину мне придется убить. Или лишить памяти. Но, как известно, некоторых людей бесполезно возвращать в детство, они повторяют тот же путь или даже еще хуже. Терновник не способен породить фиалку. Девочка Юля честно делала все, о чем мы договорились. Она бесконечно приставала к высушенной ключнице, вымаливая хотя бы пять минут свидания. Кстати, за сутки я почти привыкла к их минутам, которые в полтора раза короче, чем на Зеленой улыбке. Я ждала в сторонке, завернутая в идиотский шерстяной саван, который русские по ошибке считают уютным и удобным платком. Ничего удобного нет и в помине; если нападут с двух сторон, не успеешь развернуться. Впрочем, я уже поняла, как здесь привыкли отражать нападение и защищать свою честь. Здесь ложатся кверху лапками, а после жалуются друг другу, как их в очередной раз растоптали. Итак, я честно изображала глупую крестьянку, вдыхала вонь страданий, забытых здесь бессчетным числом растоптанных женщин, а Кой-Кой тем временем подыскивал подходящую щель. — Уходите немедленно! — пролаяла женщина-саксаул. Я пошевелила плечами. Кой-Кой сполз с меня, чтобы спустя минуту разогнуться по ту сторону обшарпанной железной двери. Он открыл нам, уже притворившись рослым «бобром», но, видимо, что-то не учел. Позже рыжая Юля объяснила мне, что у караульных в тюрьме другая форма. Женщина-саксаул впала в панику. Она задвинула решетку на своем окошечке, нажала на кнопку, а сама спряталась куда-то за угол. — Домина, она убежала за подмогой. Мне кажется, нам следует спешить. — Кеа, как всегда, выдала несколько великих мыслей, но тут ее кваканье перекрыл дребезжащий звук. Он рос и ширился, точно одновременно трясли колокольчиками сотни прокаженных. Мы не стали ждать, пока охранница вернется с подмогой. Мы побежали вперед, следом за перевертышем. Буквально через двадцать локтей нас ожидала следующая решетчатая преграда, за ней пыхтели двое в форме. Они вцепились в свои пистоли и почти не отреагировали на мою голую грудь. Мне стало немного обидно, но, поразмыслив, я сделала скидку на тяжеловесность северных мужчин. — Юля, не выглядывай, иди только за мной! Падай, как только скажу! Кой-Кой просочился сквозь решетку. Эти двое, не обратившие внимания на мои прелести, уставились на перевертыша, как на кикимору-альбиноса или как на водяного циклопа. Пока они раздумывали, стрелять или кинуться в бега, Кой-Кой навел на них автомат и приказал отпереть. Эти двое показали себя умными людьми. Мы отняли их пистоли, вытолкали их в решетчатый коридор и заперли замок за собой. Меня невероятно насмешили их рожи! Наверняка они впервые встретили преступников, которые бежали не наружу, а внутрь тюрьмы! Я пожалела, что с нами не было моего сурового любовника Рахмани. Это тот человек, который умеет чувствовать слабые стороны каждой темницы, который умеет ходить по гладким стенам и отпирает любой засов… К следующей двери Кой-Кой поумнел, он добежал до нее уже в виде точной копии предыдущего охранника. У того выпучились глаза, чтобы через секунду закрыться навсегда. Мой кинжал вошел ему точно в горло между прутьев. Медлить было нельзя, он готовился стрелять. Кой-Кой успел просочиться внутрь до того, как тело рухнуло на пол. Противный звон преследовал нас повсюду, а позади грохотали сапоги. Здесь некуда было укрыться, мы все время бежали внутри клетки. Я остановилась дважды, творя формулу тупика и формулу колодца. Это задержало наших преследователей на несколько кувшинов песка, но затем мы очутились у первой развилки, в широком коридоре. Над нами, сквозь сетчатый железный пол, светили яркие лампы. По гудящей лестнице навстречу бегом спускались трое или четверо. Справа, в полумраке, виднелось сразу несколько дверей. По следу тоже спешили солдаты. Они задыхались, как стадо измученных буйволов. — Кеа, куда? — Направо. Она уже рядом, я слышу. Там много женщин. Там есть еще одна, способная к магии, но она задавила свой дар дурной травой и вином… — Кой-Кой, направо! — Домина, там заперто. Ключи у офицера, он с другой стороны… Домина, мне не нравится этот звук! Мне тоже не нравилось, что бесконечное скрежетание сменилось прерывистым звоном, лампы в коридоре тоже стали моргать прерывисто. К тому же меня слегка потряхивало. Обычное чувство перед хорошей дракой, но мешал постоянный, крайне неприятный запах, царивший в этих мрачных стенах. Я бы затруднилась сказать, чем именно здесь пахло. Здесь отовсюду разило несвободой. Здешние камни настолько пропитались страданием, что, даже зажав ноздри, я не могла дышать свободно. Кеа оказалась неправа. В этом городе не прижились колдуны, зато черная магия свободно плескалась здесь, подобно нефтяным озерам. Мы угодили в самый центр одного из таких озер. Здесь хотелось обернуться настоящей Красной волчицей, задрать морду к небу и выть… По железной лесенке бегом спускались трое. Я расстегнула пояс, в петлях оставалось четыре метательных ножа. Для этих троих как раз хватало. Кой-Кой нацелил на них автомат, но я его остановила. До последнего момента, до самой крайней черты, мне хотелось удержаться от убийств. Мы не затем пришли сюда, чтобы вести войну! Двоих я остановила метательными ножами. Крошечного количества яда рогатой жабы, нанесенного на кончики лезвий, достаточно, чтобы превратить человека в бревно на сутки. Третий охранник сумел уклониться и первый выстрелил в нас. Пуля стала метаться, как раненая взбесившаяся оса, высекая искры из стен. Я не удержалась от искушения и станцевала ему танец «мотылька на росе». Это один из самых сложных танцев, особенно когда скользишь навстречу пулям. Признаюсь честно, скользить навстречу оружию четвертой тверди оказалось много сложнее, чем обманывать рыцарей Плаща с их тяжеловесными мушкетами. Он выстрелил четырежды, прежде чем я достала его незащищенное горло сэлэмом. — Женщина-гроза, прошу тебя, не делай так больше! — Нюхач не на шутку перепугалась. — У меня от таких волнений полностью пропадает аппетит. Я обернулась, недоумевая, что за новый лязгающий звук проник в каземат. Оказалось, что хозяева зиндана приказали закрыться решеткам, перегораживающим коридоры. Еще немного — и мы бы угодили в западню. Но Кой-Кой и Юля поступили умно — они подтащили двоих парализованных охранников и положили их так, чтобы помешать решетке закрыться. Отсюда и доносился повторяющийся лязг: железо натыкалось на мягкое тело человека и снова откатывалось назад. — Отопри нам, — приказала Юля тому трусливому шакалу, что прятался за железной дверью в тупике. — Отопри, мы знаем, что ты здесь. Так будет лучше. Отопри, иначе придется тебя убить. Возможно, она произнесла эту фразу не совсем так, я не слишком хорошо понимаю наречие руссов. Офицер не послушался. Я слышала его прерывистое дыхание за железным листом, я чуяла кислый смрад его ужаса: он боялся одновременно настолько многих вещей в этом мире, что мне стало жалко его. Позади, за решеткой, которая бесконечно билась в бок лежащего тюремщика, отворилась другая дверь. В коридор выскочили сразу шестеро, среди них — тощая женщина-саксаул, которая не пускала нас на свидание. — Ты сама виновата, — сказала я ей. Вряд ли она меня услышала, но увидеть успела. Чуть позже. Я взлетела вверх, избавившись наконец от неудобного шерстяного платка. Я уцепилась снизу за решетчатый пол второго этажа, ногами обняла стальную скобу и замерла, поджидая, пока они добегут до меня. Они двигались медленно, прижимаясь к стенам. Очевидно, их здорово напугали три бездыханных охранника. Они столпились возле решетки, которая прыгала туда-сюда, а я все ждала, распластавшись под потолком, с кинжалом в зубах. Кой-Кой тем временем нашел щель для своего пластичного тела. Я услышала, как вскрикнул тот, кто не желал отпирать нам дверь. Дверь отпер перевертыш, уже в облике своего нового визави, и впустил Юлю и нюхача внутрь. Там оказалось гораздо светлее, и потянуло свежестью. Юлина бабка находилась совсем рядом, она гуляла в тюремном дворе. Те шестеро, что шли по нашему следу, оттащили спящего охранника и остановили судороги решетки. Когда они крадучись прошли подо мной, я спрыгнула вниз и напала сзади, на главного. Высокий офицер докладывал кому-то через трубочку, торчавшую у него в ухе, он переступал мягко и тихо, как пума на охоте, и непрерывно целился в открытую дверь. Он целился в светлый прямоугольник в конце коридора, куда только что спряталась Юля. Его сердце громыхало так, что я нащупала бы его стилетом даже с завязанными глазами. Рядом с женщиной-саксаулом шла другая женщина, широкая и опасная, как горная обезьяна. Прежде чем командир их группы упал, она единственная заметила меня и сразу выстрелила, даже не обернувшись. Но попала в своего товарища, которого я толкнула в спину. Второй из четверых мужчин схватился за ногу и с руганью скорчился на полу. В ответ на выстрел Кой-Кой ударил очередями с двух рук, и мне ничего не оставалось, кроме как распластаться на ребристом железе. Кажется, Кой-Кой убил двоих и двоих ранил. Особой меткости ему не требовалось, но это чудо, что он с такого расстояния не задел меня. Я прыгнула на того, кто уцелел под градом пуль. Это был крупный, вспотевший мужчина, он спрятался в дверной нише и прилежно целился туда, где только что стоял перевертыш. Он успел повернуть ко мне рыхлое зернистое лицо, и, как это порой случается, перед тем как нанести удар, я увидела его в детстве. Потом я прирезала их обеих, сухую привратницу и широкую обезьяну. Второй я оказала крупную услугу: она была смертельно ранена в живот и мучилась бы еще очень долго. Женщина-саксаул выстрелила в меня дважды, прежде чем я сломала руку, сжимавшую пистоль. Мне повезло, что она плохо видела в темноте. — Кой-Кой, спроси ее, почему она меня так ненавидит? — Я присела рядом, несильно ударила ее кулаком в нос и взяла ее за волосы. Она даже не плакала, она ныла и тряслась. Из ее разбитого острого носа лилась кровь, но глаза оставались сухими. В них не было страха, только ненависть. — Женщина-гроза, сейчас не время… — начала Кеа, но я ее оборвала. Они ждали меня в проеме самой последней двери, выводящей к женским камерам, но я не могла оторваться. — Ты меня удивляешь, Кеа. — Я заговорила на македонском. — Разве тебе я должна повторить, что не опаздывает тот, кто никуда не торопится? — Ты права, — согласилась Кеа. — Я не понимаю язык руссов, но чую мысли этой женщины. Ты зря тратишь на нее время, ее душа искалечена навсегда. Она ненавидит не тебя, домина, она ненавидит весь мир. — Кой-Кой, скажи ей… Ты могла нам помочь, — обратилась я к женщине-саксаулу. — От тебя требовалось не нарушать закон, но проявить немного доброты. Ты могла помочь девочке, она так мечтала обнять бабушку. Всего лишь пять минут. Ты стреляла в нас, ты хотела меня убить, хотя до этого никогда не видела. Я прошу, объясни мне. Для меня это очень важно. Кой-Кой, переведи ей. Скажи ей, что мы отпустим ее, но пусть честно ответит — за что она нас ненавидит? За что она ненавидит тех, кому должна помогать? Но охранница так и не ответила. У меня не было времени выдавливать из нее правду заклинаниями, к тому же следовало беречь силы. Я внушила ей, что стилет проткнул ее сердце. Мы заперли за собой последнюю дверь и отправились искать бабушку. Я ошиблась, мы попали не во двор, а в квадратный зал с натянутой сверху частой сеткой. У Кой-Коя в руках очутилась связка ключей. Хотя нюхач сразу указала на нужную дверь, я вскрыла и другие камеры. Мой план требовал присутствия большого числа людей. Нам встретились две вооруженные охранницы, но они предпочли не связываться и сбежали. Вначале робко, а затем все смелее из душных низких комнат повалили женщины. Большинство — молодые, но попадались и настоящие атаманши, как я себе их представляю. Одеты все были разношерстно, почти как на улицах Петербурга. Меня удивило, что многие свободно общались по те-ле-фо-ну. — Ни хрена себе! Это что, революция? Кто бомбу кинул? — Слыхали, собаки тявкают! Никак в четвертом блоке кто-то ноги сделал! — Ща, сделаешь тут… Эй, а вертухайки где? Куды все подевались? — Ой, девочки, гля, какая фря! Ой, а какие у нас столовые приборы! — Крепкая, коротко стриженная женщина обнажила золотые зубы. За ней, плотной группкой, выступали еще четверо, все татуированные, алчные, чем-то похожие на шакалов. — Домина, эти пятеро настроены на драку, — оповестила Кеа. — И я советовала бы перевертышу сменить облик. Мне думается, что люди в этой форме здесь не вызывают восхищения. Но Кой-Кой и сам догадался. Возбужденные, бурлящие женщины разом вскрикнули и подались в стороны, когда вместо охранника перед ними очутился их любимый человек с портрета. Правда, этот человек через плечо нес автомат, поэтому близко подходить к нему не спешили. Перевертыша и Юлю оттеснили от меня; я успела им крикнуть, чтобы берегли нюхача. Мне и в голову не могло прийти, что среди несчастных заключенных я столкнусь с очередной напастью. — Ты меня не слышишь, зая? — Из золотой пасти женщины пахнуло гнилью. — Поделись перышком, красивая, а? — Убери руки. — Я улыбнулась гиене и ее своре как можно более приветливо. — Я пришла сюда не за тобой. — Утиньки, какие мы страшные, — чересчур громко рассмеялась матрона, а за ней угодливо захихикали другие. Они отстали, растворились в толпе, но у меня не возникло сомнений, что скоро мы встретимся снова. Такие люди слышат только себя. — Девочки, откуда вы такие? — Это что, телепаты? — Какие, на фиг, телепаты? Это гипноз, непонятно, что ли? — Да говорю вам — это он! У меня про него книжка есть, уж я-то знаю!.. — Эй, Владимир Владимирыч, каким ветром к нам? Собачий лай доносился все ближе. Вместе с собаками приближался низкий вибрирующий гул, затем он стих, и раздался топот кованых сапог. — ОМОН пригнали, гниды! Усмирять будут! — Бабуля, где ты, бабуля? — надрывалась наша рыжая колдунья. — Кто видел Маргариту Сергеевну? Эй, кто знает Маргариту Богушар?! — Кеа, где ее бабушка? Я крутилась среди толпы, а взъерошенные, осмелевшие пленницы все прибывали. Из соседнего коридора выволокли двух избитых, упирающихся охранниц. Раздался свист, когда их повалили в центре. Кто-то засмеялся, в ответ засмеялись другие. Я чувствовала, как это нарастает. Я всегда чувствую, когда люди пропадают по отдельности и на волю вырывается стая. Ненавижу любые стаи. Они готовы творить любое зло, а затем растворяются, стекают под землю отдельными невинными каплями, и каждая капелька в отдельности чиста и безгрешна. — Девочки, кто открыл двери? — Может, война началась? — Вот зашибись, если с финнами! Я записываюсь в плен! — Стой, я с тобой говорю или со стенкой? — Стриженая женщина с наглыми глазами снова заступила мне дорогу. Ее подруги разошлись полукругом, кривляясь и угрожающе потирая кулаки. — Ух, какие титечки! — Рыхлая желтолицая корова попыталась сжать мою грудь. Я вывернула ей большой палец и вдобавок сломала кисть. — Домина, я здесь! — Перевертыш пытался вырваться из плотного окружения. Его не били, на него не ругались, его молча пытались потрогать. — Кой-Кой, я справлюсь. Охраняй нюхача. Желтая толстуха выла, обнимая сломанную руку. Ее обходили стороной. Очевидно, здесь привыкли к потасовкам. — Женщина-гроза, не удивляйся, что тебя все толкают… Кажется, я поняла, почему никто не желает нам помочь. Они не верят, что мы пришли снаружи. Они считают, что мы такие же пленники зиндана… Кеа была права. На меня обращали внимание, только столкнувшись вплотную. Все куда-то спешили, жадно закуривали, гремели посудой, кто-то яростно играл на ги-та-ре. Наверху, над сетью, укрывавшей двор, промелькнуло несколько шустрых фигур. Нас окружали, следовало спешить, но бабушка Юли все еще где-то мирно спала. Поток женщин нарастал. Увидев Кой-Коя, они застывали и мешали проходить задним. Задние напирали, ругались и затевали драки. Но они вовсе не собирались бежать или устраивать бунт. Большинство из них просто обрадовались небольшому приключению, обрадовались, что можно ненадолго разбавить скуку. Кой-Кой пробивался от темницы к темнице, всюду заглядывал, Юля с корзиной спешила за ним следом. Я держала под присмотром лестницу и обе запертые двери, ведущие на волю. — Ты гля, какой котеночек с ней! — Внимание тюремной аристократии переключилось на рыжую Юлю. Кто-то пытался заглянуть в корзину с нюхачом, кто-то пытался ухватить девушку за коленку. — Котеночек, погрей меня! — Нет, меня сначала! Она вон какая тепленькая! При первом взгляде на хозяйку зиндана мне сразу вспомнились девочки, примерно так же встретившие меня в школе Хрустального ручья. Это произошло невероятно давно, но ручаюсь, они до сих пор помнят тот урок. Позже мне доводилось сталкиваться с подобными наглыми матронами и убеждаться, насколько женщины порой опаснее мужчин. С мужчинами, даже с ненормальными, мне часто удавалось разойтись на узкой тропе. С женщинами — никогда. — Юля, закрой Кеа, отойди на лестницу! — прокричала я поверх голов. К счастью, рыженькая послушалась. — Куда это она? Я никуда никого не отпускала. — Стриженая баба выплюнула мне на ногу же-вач-ку. На ногу она, естественно, не попала, чему очень удивилась. Вероятно, раньше привыкла попадать. Кой-Кой вырвался из окружения. Он сменил облик, превратившись в полную пожилую даму, спрятал оружие под накидку и сразу стал неинтересен обитательницам тюрьмы. Вокруг меня выросла напряженная пустота. Юля забралась на один пролет по решетчатой лесенке, перевертыш прикрывал ее снизу. В сторонке компания молодых воровок таскала за волосы несчастных охранниц. — Кто видел Маргариту Богушар?.. — Сейчас придет, спит она, в шестнадцатой, — пискнули в толпе. Внезапно женщины перестали кричать. Потому что в руках своры появились ножи. Эти короткие, отвратительно заточенные куски металла сложно было назвать ножами, но испугались все. Очевидно, местная банда давно правила тут бал и определяла, кому и как надлежит жить. — Поразительные люди. Они ищут, кого унизить, сами находясь в загоне для скота, — вполголоса заметил перевертыш. — Я трижды попадал в тюрьму. В Порте меня судила инквизиция. В Каире меня хотели бросить тиграм, но нашу семью выкупили… а в последний раз нас спас дом Саади. Мне встречались страшные убийцы, поджигатели и бунтовщики. Но никто из них не угрожал мне… Домина, мне придется их застрелить? — Нет, — сказала я, — все будут жить. Я сдержала слово. Когда-то мы в шутку боролись с Рахмани, и он проиграл мне три раза из восьми поединков. Я заколола всех его фантомов и трижды высекла клинком искру из его кольчуги. Он смеялся и убеждал меня, что дрался не в полную силу. После чего он пять раз подряд не позволил мне одержать верх. Точнее — это я потешила мужское самолюбие, подарив ему пять гордых побед над слабой женщиной. После пятой победы он не удержался и напал на меня, лежащую и беззащитно-открытую, без оружия… Мать Синуок, пусть духи берегут ее в лучшем из миров, Красная волчица в семнадцатом поколении, научила меня красиво сдавать крепость достойному противнику. — Как это называется? — Саади, рыча, распутывал мою шнуровку. — О чем ты, воин? — Я покорно прогнула спину, надеясь, что он забудет о своем вопросе и о всех еще не заданных вопросах. Но мой неуловимый любовник никогда не забывал о том, что могло пригодиться его мифическим Слепым старцам. — Как называешь ты прием, который использовала в последнем бою? — Его пальцы были подобны бархату, а голос тянулся, как мед, но я хорошо знала, во что умеют превращаться этот бархат и этот мед. — Я спрашиваю, как называется твое новое оружие и где обитают те, кто учит обращению с ним? Он спрашивал о гибком поясном мече длиной в пять локтей. Меч выковали и заточили в Керале, в школе мастера Раджаша. За право учиться у него лично я заплатила шестнадцать мер золотом, этого хватило бы на покупку стада быков. Но в быках я не нуждалась, зато искусству владеть «языком кобры» меня никто больше не мог научить. Саади дважды переспросил, как называется меч на языке народа раджпура, я дважды ответила, и вместе мы посмеялись, поскольку уроженец Горного Хибра чуть не сломал язык. «Язык кобры» неудобен в ближнем бою, его трудно развернуть без риска нанести рану самому себе. Еще сложнее, не имея навыка, свернуть его вокруг пояса и закрепить так, чтобы «язык» послушно развернулся в нужный момент. Им нельзя быстро и тихо убить врага. Им нельзя нанести вред рыцарю, закованному в латы. Им нельзя разделать тушу оленя. Зато владеющий «языком кобры» может легко разогнать свору бесноватых или неловких лесных разбойников. Чтобы постигнуть все приемы, требуются годы, но столько времени в благословенном краю озер, жаркой Керале, я не могла провести. Прощаясь, мастер Раджаш со смехом посетовал, что я так и не одолела главную свою ошибку. Он сказал, что, вместо того чтобы аккуратно срезать брови четверым ворам, напавшим в лесу, я сразу отрезаю им головы. Мастер Раджаш любил посмеяться и ценил добрую забаву… Поэтому, когда пятеро с ножами окружили меня в тюремном дворе, я вспомнила шутки мастера Раджаша. Я вернула кинжалы в гнезда и потянула шнур от мягких поясных ножен. — Что вам от меня нужно? Атаманша тюремной банды озадачилась моей приветливой улыбкой. — Пошли, спинку мне потрешь… Дальше я не разобрала, они гнусно засмеялись. — Кой-Кой, что она сказала? — Рукоять «языка», подрагивая, легла в ладонь. — Цыганочка, да? — шептались женщины. — Точно ведь, на цыганку похожа, у меня подруга была, один к одному, только толще в два раза. — Сложно передать, высокая домина, — нахмурился перевертыш. — Но мне кажется, она предложила тебе какую-то низость… Кажется, она предложила тебе спать с ней. — Воистину удивительный народ, — не сдержалась нюхач. — Женщина-гроза, за последние сутки тебя уже пятый или шестой раз приглашают в постель, и не только мужчины. — Кой-Кой, скажи ей, что я не сплю с женщинами. Еще скажи им, чтобы они, все пятеро, и те двое, что прячут ножи за спинами, кинули свое оружие на землю. Скажи, что тогда никто не пострадает. Перевертыш перевел, тщательно подбирая слова. Ответом ему был дружный хохот. Наверное, только я и нюхач сквозь хохот слышали, как стучат кованые сапоги солдат. Нас окружали. — Домина, позволь, я выстрелю один раз в воздух, и они разбегутся… — Нет, не доставай оружие! Тогда они будут уважать порох, а не мою волю. Мне еще нужны эти женщины, чтобы выйти отсюда. Или ты забыл, что выйти нам не дадут? …Они кинулись на меня, как гиены, снизу и со всех сторон сразу. Стальной хлыст распрямился со звуком, какой издает лопнувшая струна хура, и тут же согнулся змеей. Я присела на левой пятке, для равновесия выдвинув вперед правую ногу. В обители Хрустального ручья этот прием называется «дракон, охраняющий нижний вход в пещеру», но в монастырях Шао его выполняют без оружия. Стриженая атаманша целила мне ножом под левую грудь. Она промахнулась, а я сделала полный оборот на левой пятке. Правой ногой я подсекла долговязую сутулую девицу, что пыталась ударить меня в горло. Длинная девица столкнулась с атаманшей, обе свалились с руганью. Еще одна женщина, мускулистая, рослая, с татуировкой на плече, шла на меня, как опытный боец, слегка пригнувшись, расставив ноги. Свой нож она ловко перебрасывала из левой руки в правую, но я легко разгадала ее нехитрый обман. За отворотом мужской клетчатой рубахи она прятала еще одно лезвие. Эта матрона мне понравилась, она словно не замечала прыжков мелюзги. Я отвела правую руку назад, «язык кобры» послушно взвизгнул, царапнув о пол. Затем я дернула вверх, на себя, и снова вверх, не прекращая разворот. Татуированная матрона еще летела мимо, а народ уже расступался с воплями и воем. «Язык» наискось распорол атаманше кожу на лице, от уха до подбородка, и вырвал левый глаз. С шелестом лезвие отрезало пальцы другой воровке, коренастой смуглой девке, которая уже тянулась к моему горлу. Та замерла, непонимающе разглядывая свою укоротившуюся ладонь. — Держи ее! — Бей ее, эта сучка Марианну порезала! Я выпрыгнула вверх, пропустив сжавшийся «язык» под собой, не останавливая вращения. Когда ведешь бой в паре с «языком кобры», очень важно не замедлять вращения. Тогда стальной хлыст сам расчистит поле боя… Та красотка в клетчатом, что орудовала двумя ножами, удивила меня вторично. Она успела лечь навзничь и пропустила пляшущее лезвие над собой, хотя заметить его почти невозможно. Еще две мерзавки схватились за груди, гибкий меч раскроил им мужские рубахи вместе с кожей. Крови вылилось много, но я знала, что раны неопасные. — Домина, сзади! По моей спине едва заметно скользнул нож, гадина в клетчатой рубашке почти достала меня. Будь у нее в руке настоящий длинный кинжал или чуть больше опыта, мне пришлось бы худо. — Что вы делаете?! Прекратите… — Что там орут-то? — Эй, кто-нибудь, уймите говнюх Маринкиных! «Язык кобры» сжался пружиной, чтобы песчинкой позже содрать ей половину скальпа. Меня ловили наверху, кто-то замахнулся прутом, вырванным из лестничных перил, но я уже вернулась вниз, им под ноги. Падая, я безжалостно потянула «язык» жестоким приемом, мастера Кералы называют его «нить сквозь два игольных ушка». Для выполнения приема требуется локтей шесть свободы за спиной, но столько мне не дали, пришлось падать на спину. Я четырежды дернула меч из стороны в сторону, пока он не запел, скручиваясь убийственными волнами… — Вот так цыганочка, во дает! — Так им, сволочам, они курево отнимали и телефоны! Вскрикнула Юля, часто дышал Кой-Кой, в сторонке продолжали лупить надзирательниц, кто-то истошно требовал лекаря. Надо мной мелькнули перекошенные, свирепые рожи. Мгновением спустя воровки ринулись в стороны, зажимая свои раны. Я вскочила на ноги, двор вокруг расчистился на десять локтей. Искалечив еще четверых, «язык кобры» вяло колыхался у меня в руках. Он только-только разогрелся и требовал новых забав. Сильное оружие всегда такое, оно с удовольствием подчиняет себе хозяина. Атаманша каталась по бе-то-ну, оглашая воздух медвежьим ревом. Ее уцелевшие подружки забыли про меня, со всех сторон обступили любимую хозяйку. Но они толкались беспорядочно, не зная, как зашить рану. Кто-то визгливо звал врача, кто-то колотил ногами в запертые двери. — Все, закончили. — В круг смело вступила невысокая, худощавая домина, с бесцветным хвостом волос. Лицо ее тоже отличалось удивительной неприметностью, но по поведению моих недавних соперниц сразу стало ясно — появилась настоящая домина. — Закончили и убрались в норы, — приказала бесцветная женщина и подмигнула мне. — Конопатая, живо лоханок своих собрала, и чтоб я вас не видела… Ты кого ищешь? — повернулась она к Юле. — Ритку Богушар? Уже идет она. Это из-за вас кипеж, что ли? — Женщина-гроза, тех двоих, что в форме, непременно убьют, — благоразумно не поднимая крышку корзины, предупредила Кеа. — Кой-Кой, их надо отогнать! — Рукоять хлыста заплясала у меня в ладони. — Назад! — рявкнула бесцветная женщина. Там, куда она направлялась, мгновенно образовался коридор. — Все назад, разойтись! Подле окровавленных охранниц немедленно очистилось пространство, многие стали прятаться в свои же камеры. Обе женщины в изодранной форме глядели на «язык кобры». Я хотела их как-то ободрить, но не успела. — Бабуля, Маргарита Богушар! — продолжала взывать Юля. — Мы еще поцелуемся, сука! — Стриженая женщина плюнула в мою сторону, делая вид, что хочет вырваться из рук своих прихлебательниц. Она и плюнула нарочно недалеко, кося глазом, оценивая, насколько красиво и достойно покидает поле боя. — Марианна, тебе мало? — ледяным голосом осведомилась женщина с бесцветными волосами. Дальше она сделала удивительную вещь — открыла книжку и ушла читать. Как будто ничего не произошло. — И с тобой поцелуемся! — прошипела ей вослед порванным ртом атаманша. — Юлька, кто тебя сюда, беда ты моя?! — Из толпы растерянных женщин выкатилась подвижная кудрявая старушка с папиросой в зубах. Еще до того, как она подняла крик, я ее узнала. Узнала и сразу успокоилась. Эта женщина, вне всякого сомнения, обладала силой. Но в отличие от внучки она свою силу прекрасно сознавала. Несколько минут они бурно обнимались, Юля щебетала, бабушка Маргарита охала и отпускала соленые словечки, но мы им не мешали. Вокруг снова росла толпа женщин. Одни бурно радовались неизвестно чему, другие призывали вернуться в камеры. — Бабуля, это мои друзья. Это они помогли мне сюда пройти. Это вот — Марта, а это… — Это еще зачем? — На нас бабушка еле взглянула. — Что «зачем»? — Зачем сюда приперлась? Или не слышишь, что творится? Это вы перестрелку учинили? Как раз в этот миг в железной паутине что-то произошло. Прерывистый лязг оборвался, хотя лампы продолжали моргать. Зато одновременно с грохотом захлопнулись замки на всех открытых до сих пор дверях. Где-то под потолком прокашлялся мужской, хриплый голос. Я уже догадалась, что он скажет. — Бабуля, мы не стреляли. Это в нас стреляли. — Час от часу не легче! — Бабулечка, мы же специально за тобой пришли… — За мной? — Старушка поперхнулась дымом. — Да ты совсем спятила. Я тебе кто — граф Монте-Кристо? Никуда я не побегу. — Бабуля, им надо вернуться на свою планету. — Юлька, я тебя предупреждала: попробуешь шмаль какую — башку отверну! На тебя мне пока сил хватит. — Я не пробовала шмали! — Рыжая ведьмочка плакала и смеялась одновременно. — Бабушка, ну что ты притворяешься, будто не видишь?.. Старушка косо глянула на меня, на Кеа, которая среди почтительного молчания чистила апельсин. На перевертыша, который, уступая просьбам заключенных женщин, уже трижды обернулся то голым мускулистым юношей, то полногрудой блондинкой с картинки. Толпа ахала, вскрикивала, подавшись назад. Очевидно, Кой-Коя эти простодушные женщины приняли за рыночного фокусника. Нюхача они в таком случае должны были принять за уродца, которого я таскаю по деревням на потеху публике. — Да вижу я, не слепая. Вижу, что нетутошние они. Бабка Юли глянула искоса, а я сразу засекла, какая она на самом деле молодая. Она вполне могла себя заставить не стареть, как это делают Матери-волчицы. Я представилась и сказала ей об этом. — Кой-Кой, переведи ей… Когда мне исполнилось пять лет, Матери-волчицы пришли в нашу хижину и забрали меня, чтобы не дать угаснуть силе, родившейся вместе со мной. Когда твоей внучке исполнилось пять лет, ты наверняка угадала ее силу, но сделала все, чтобы затоптать этот костер. Ты преступила то, что тебе не положено преступать. Не мы решаем, кому сеять хлеб, кому рожать детей, а кому — стать Красной волчицей. Помоги ей, еще не поздно. Твоя внучка мучается, как мучался бы любой волк, насильно запряженный в телегу с навозом. Она убивает себя, разве ты не видишь? Кой-Кой перевел, и стало слышно, как ревет их дурацкий звонок и как перекликаются солдаты, окружившие женский корпус. — А что я могла? — озлилась женщина. — Что я могла, когда у ней мать родная есть. Из бутылки, правда, не вылазит, но — мать. Куда я ее дену? Ну, увезла раз в деревню, к сестре, так протрезвели и туда приперлись. Еще и пригрозили, что не дадут больше внучку. Что я могла, в такой-то семейке? Моя-то дочка — ладно еще, она сама заплачет, придет да повинится. Но мужик у ней дурной. Не отец Юлькин, тот давно в бегах, а отчим, уже третий или четвертый, со счету сбилась… — Третий, — покраснела Юля. — Да шут вас разберешь, — отмахнулась Маргарита Сергеевна. — А мне что? Я только-только дождалась пересмотра дела, а вы меня в бега зазываете? Мне скоро семьдесят, ты меня тут навсегда законопатить хочешь? Не, я никуда не пойду. Да и пристрелят нас, как куропаток. Она отвернулась. Мне стало смешно. Вокруг нас, разинув рты, толпились воровки, убийцы, злодейки всех мастей. За железной дверью пыхтели вооруженные до зубов солдаты. В темнице точили ножи уцелевшие подручные бесноватой Марианны. Где-то неподалеку дружки генерала Сергеева обсуждали, каким способом меня зажарить. Где-то далеко, в больнице, валялся без памяти мой несчастный супруг. Не прошло и суток, как я окружила себя любовью и верностью. — Твоя бабка не скрывала от тебя, что умеет находить гиблые места, — заговорила я. — И жилы земли она наверняка находить умела и от тебя не скрывала. Твоя бабка наверняка говорила тебе про Плоские миры, где хороводят бесы, и про каналы между мирами, где глупый обыватель гибнет, зато ведьма собирает травы долголетия и цветы мудрости… Твоя бабка учила тебя формулам черной магии и искусству оберегов и учила, как говорить с лесом, и творить големов, и зашептывать чужие волосы, и привораживать мужчин… Она тебе торопилась передать, а ты предала ее память… — Ее убили! — Кудрявая старушка обернулась ко мне шипящей рысью. — Ее насмерть убили, закололи, замучили в психушке! Что мне, внучке любимой такого конца желать?! — Бабуля, но ты никогда… — побледнела Юлька. — Всем… немедленно вернуться в камеры! — загремел оловянный мужской голос. — Прекратить сопротивление… Этот голос напомнил мне спящего оракула. В нем не ощущалось ни гнева, ни злобы, ни терзаний. — Да, я никогда не говорила, и что? — Бабушка сердито выплюнула окурок. — А что, мне надо на каждом углу орать, что мать моей матери замучили, мать их, люди в белых халатах? Уж лучше пусть все думают, что в революцию сгинула. На Ленина все списать можно, он вытерпит… Маргарита Сергеевна дрожащими пальцами раскручивала кремень на за-жи-гал-ке. — Если вы нам не поможете, мы будем искать дальше. — Кой-Кой подошел вплотную и обернулся точной копией Маргариты Богушар. Женщины в толпе завыли от восторга и от страха одновременно. — Мы и без вас найдем тех, кто умеет вскрывать жилы тверди. Мы и без вас построим мост между Землей и нашей пла-не-той. Только вашу внучку вы не сбережете, Она научится магии не у вас. Маргарита Сергеевна отшвырнула зажигалку, щелкнула пальцами и добыла огонь из воздуха. Она глядела в глаза своей копии и свирепо жевала папиросу. — Вау, — произнесла Юля. — Домина, она колеблется, — шепнула нюхач. — Она поверила тебе, ей теперь стыдно. Мне кажется, ей стыдно, что она одна сбежит, а другие останутся. Я чую — здесь много невинных, Женщина-гроза. — Кой-Кой, переведи ей… Переведи им всем. Мы выйдем все вместе, и никто нас не остановит. Кто боится — тот останется здесь, но покинуть зиндан сможет любая. Но мне нужна их помощь. Мне нужна помощь каждой из вас, даже тех, кто никогда не молился. — Твоя подруга совсем чокнутая, еще хуже, чем ты, — похвалила меня Маргарита Сергеевна. — Ладно… видать, не зря мне трижды гадали, что придется черную телку резать. Заводи свою ворожбу, чернявая, пока нас тут псами не потравили! 20 Зоран Ивачич — Это невозможно! — Аркадий с отвисшей челюстью следил за тем, как высокий усатый мужчина встает. — Помогите же ему! — дернулся Ромашка, но центавр усадил его обратно железной рукой. — Он мужчина и воин. Он встанет сам. Дом Саади, переведи мои слова лекарям. Скажи им, что неважно, сколько шагов пройдет воин. Каждый его шаг — это шаг навстречу врагу, а не трусливое бегство. Спроси их, дом Саади, они поняли, что я говорю? — Они поняли тебя, гиппарх. Зоран Ивачич поднялся сам с третьей попытки. Из едва затянувшихся ран сочилась кровь. Кровь капала с губы, которую он закусил, чтобы не кричать. Спутанные мокрые волосы падали на глаза, по сравнению с их антрацитовым блеском кожа Ивачича казалась пугающе бледной. Больничная одежда повисла мешком на отощавших плечах. Забинтованное ухо превращало красивую голову в нелепый шар. От прежнего Зорана, каким его помнил Рахмани, остался лишь рост, огненные глаза и тяжелый нагрудный крест, передаваемый в семье по наследству. Даже бравые усы обвисли, точно пересохшие кукурузные початки. — Ра… Рахмани, это правда? — Запекшиеся губы раненого со свистом выталкивали слова. — Вам удалось вы… вынуть из меня са… сахарную голову? — Это правда, брат мой. Мы нашли спасение, брат мой. Люди на четвертой тверди не боятся уршада. — Это… это… — Ивачич облизал губы, покачнулся, но удержался на ногах. — Ра… Рахмани, мне нужно увидеть правителя… — Мы сами ищем его, брат. Говорят, что правителя нет в городе. Он уехал, но скоро вернется. Как только он вернется, мы вместе отправимся к нему. — По… почему мы тут?.. — Зоран обвел мутным взором заплесневевшие стены подвала и рухнул на руки друзей. — Это невероятно, — как эхо, повторял Аркадий, пока Ромашка готовил два последних бинта. — Чем вы его намазали? Что это за дрянь? Спросите у вашего… э-э-э… ги… кентавра, это ведь он плевался и мазал его. Я видел, как он плюется. Всю грудь и живот Ивачича покрывала остро пахнущая, спекшаяся корка желто-коричневого цвета. Под коркой виднелись вздувшиеся, кое-где лопнувшие шрамы. Раны заживали буквально на глазах. — Поликрит намазал его лечебной травой, они всегда носят ее в подсумках, — объяснил Рахмани. — Эта трава не спасает от смерти, но быстро заживляет. Центавры разводят особую породу псов и сцеживают у них слюну, чтобы из дюжины трав и слюны приготовить жвачку. Он ее размачивал во рту и плевал… — Теперь все понятно. — В восхищении Ромашка прищелкнул пальцами. — Нам бы рецепт этого плевательного зелья, нитки бы не понадобились… — Скажи честно, он умрет? — придвинулся к лекарю Саади. — У него внутреннее кровоизлияние, — невольно понизил голос Ромашка. — Я вам ничего не могу обещать. Для нас фантастика уже то, что он сумел подняться. Мое мнение — он уже должен был умереть. Вторая пуля где-то в брюшной полости. Я не понимаю, как ваш друг дышит. — Либо мы немедленно кладем его на стол, либо в любую секунду… — Аркадий выразительно воздел руки. — Если вы его отнесете наверх?.. — Нас всех арестуют. Пока мы сумеем объяснить, что ему нужна срочная операция… — Ромашка в отчаянии махнул рукой. — Мы ничего им не сумеем объяснить, это к бабке не ходи, — мрачно подтвердил Аркадий. — Там наверху — четыре трупа. — Тише, тише, тсс, — замахал руками водомер. — Дом Саади, кто-то проник в соседний подвал. Они еще не добрались до той стены, что я распилил, но если приведут собаку… — Я убью их всех. — Поликрит выломал из рентгеновского аппарата длинный заостренный угол. — Ра… Рахмани, — Ивачич снова пришел в себя, — здесь носят кресты? — Да, брат. Прошу тебя, лежи спокойно, ты еще слаб. Мы попали во владения руссов. Ты не поверишь, их почти сто миллионов… На четвертой тверди живет очень много людей, Зоран. — Они… они молятся Спасителю? — Да, Зоран. Они молятся твоему богу. — Раз они носят кресты, они помогут мне? — Конечно, помогут. Зоран, на этой тверди тоже есть Балканы, и здешние руссы уже помогали твоему народу. Ивачич снова тревожно приподнялся. Центавр уложил его на кривом запыленном столе, под бездействующей рентгеновской установкой. Лампочки в подвале погасли и загорелись вновь. — Что же тут… что же им удалось? Они изгнали султана? Саади беспомощно переглянулся с хирургами. Те старательно вслушивались в балканскую речь, но не понимали. Снорри с самодельным факелом исследовал заваленные мусором коридоры. Центавр в поисках оружия рвал на части автоклав. — Да, Зоран. Здешние руссы помогли балканцам изгнать султана. На твоей родине мир и радость. — Всюду… всюду мир и радость, только на Хибре пламя… только на проклятом Хибре… — прохрипел Ивачич. — Ра… Рахмани, кто эти… кто эти двое? — Это лекари, они спасли тебя. Здесь замечательные лекари, Зоран, они возвращают к жизни даже тех, кто носил уршада. — Я… я умираю, брат. — Ты будешь жить. Лекари вынули из тебя последышей. — Не лги мне, Рахмани. Ты… неужели ты повстречался с Продавцом улыбок? — Он сам нашел меня. Лежи тихо, прошу тебя. — Я скоро умру… Не лги мне, Рахмани. У меня внутри огонь. Мне надо повидать правителя… Молчи, молчи, слушай. Мне надо повидать его. Не наместника, а самого сатрапа. Ты видел его? Нет, ты не видел… Слушай, слушай меня. Я собрал двадцать семь миллионов золотом, я поделил их на три части. Где спрятана треть, известно Марте, еще треть я раскидал в королевских банках на Зеленой улыбке… Девять миллионов заберешь ты. Слушай, слушай, молчи! Нужно найти правителя в стране руссов, нужно говорить с ним. Если я не сумею… обещай, что ты наймешь тут солдат. — Зоран, ты сам справишься. Ведь я не полководец, как ты. За тобой всегда идут люди, а кто пойдет за мной, да еще воевать в чужой стране? Нет, ты обязан выздороветь, иначе некому спасти Балканы… — Рахмани, не ду… не дури мне голову. Ты найдешь герцога… Когда он увидит пятьдесят тысяч конницы и столько же пехоты… ему некуда будет деваться. Ему придется возглавить поход. Марта назовет тебе верных людей, на которых можно положиться… — Хорошо, Зоран, я обещаю. Ты только не кричи, тебе нельзя кричать. — Слушай, брат… Я замуровал золото там, где мы с тобой когда-то подстрелили сову… Ты помнишь сову? — Ивачич облизал пересохшие губы. — Зоран, ты меня удивил. — Рахмани невольно оглянулся. Из всех мужчин, находившихся в подвале, только Снорри мог разобрать наречие балканцев, но он понятия не имел, где друзья подстрелили сову. — Вот уж не подумал бы… Действительно, там никто не станет искать. — Ты… ты мне когда-то сказал, что центавры не станут воевать за деньги. — Каждое слово давалось Ивачичу с трудом, но он торопился все высказать, словно боялся опять провалиться в беспамятство. — Я послушал тебя, брат… Ты был прав. За крест будут воевать те, кто его носит. Если я не выживу, ты наймешь войско у местного правителя. Если он откажет, ты найдешь другого… Ты приведешь к герцогу Михаилу армию… — Ты сам ее приведешь, — строго остановил раненого Саади, — ты сам приведешь свободу. — За эти деньги можно нанять лучшую конницу, с двумя запасными лошадьми на каждого всадника… На два года, и обеспечить фуражом… — Зоран говорил как заведенный, словно торопился как можно больше передать своему старинному товарищу. — Слушай, слушай, Марта знает, где купить дешево сено для зимних переходов, где нанять лам и единорогов. Не тягловых… а боевых. Сотни единорогов достаточно, чтобы перекрыть горные проходы… Рахмани, ты помнишь Мячеслава? Мячеслав хранит порох… много пороха он спрятал в пещерах. Мы скупали его шесть лет… Ловец слушал неровное бормотание друга и поражался, какой жесткой несокрушимой волей обладает этот истерзанный ранами, рано состарившийся человек, которого он помнил еще зеленым школяром. Едва очнувшись от наркоза, дом Ивачич заговорил не о себе, не о своей семье, покинутых факториях и торговых делах. Он снова и снова долбил в одну точку, словно узник, пробивающий случайным гвоздем стену темницы. Рахмани никогда не одобрял безумных планов опальной балканской аристократии, но воля Ивачича воистину творила чудеса. Саади подумал, что даже смертельно больной, в беспамятстве, он сумел проникнуть на четвертую твердь, а здесь, пожалуй, сам примется нанимать солдат! Саади в который раз изумлял удивительный сплав хитроумного контрабандиста, утонченного дворянина и бунтаря. И в который раз его сердце колола ревность, поскольку Женщина-гроза выбрала того, кто заведомо шел к пропасти… — Рахмани, Мячеслав купит стенобитные машины, надо только провести их через канал… Ловец кивал, а сам мрачнел. Как найти здешний Янтарный канал? И как объяснить разгоряченному полководцу, что здешний губернатор вовсе не жаждет встречи? — Рахмани, ты помнишь, что ты мне обещал? — Изачич увернулся от цепких объятий хирурга, снова сел и некрепкой рукой вцепился Рахмани в плечо. — Мы обещали друг другу, что выполним последнюю волю того, кто умрет первым. Ты помнишь? — Да, я помню, — потупился Рахмани. — Так отведи меня к правителю руссов. Прямо сейчас, после будет поздно, ты сам это знаешь… В слабом голосе Ивачича звенела сталь. Балканец спустил ноги в пижамных штанах на ледяной цементный пол. Толик Ромашка следил за перепалкой давних друзей, но не понимал, что происходит. Центавру кое-что успел нашептать Снорри. Теперь они оба быстро шептались в углу. — Брат, почему ты молчишь? — Ивачич, морщась, запахнул халат. — Или ты забыл о нашей клятве? О дьявол, как больно, ммм!.. — Я отвезу тебя, — решился Саади. — Или отнесу на себе. Толик, ты сумеешь мне объяснить, где живет ваш губернатор? — А этого никто толком не знает, — скорчил кислую мину Аркадий. — Ее охраняют — будь здоров! — Так ваш правитель — женщина? — Секунду Рахмани колебался. — Возможно, это даже к лучшему. Раз никто не может мне помочь, мы сами ее найдем. Он нежно поднял исхудавшего друга на руки. Самый отчаянный контрабандист трех миров весил вдвое меньше обычного. — Оставайтесь здесь, — сурово приказал Рахмани. — Ждите меня двое суток. Вас за это время найдет нюхач. Я обдумал свое решение, другого выхода нет. Если мой кровный брат умрет, то на меня ляжет слишком тяжелая ноша. Я не вправе воевать в чужой войне, но я обещал ему… — Сдается мне, дом Саади, что ты решил сбежать от меня? — Водомер встал поперек выхода. — Как хочешь, но я пойду за тобой. — Снорри, я хочу, чтобы ты вернулся домой. — Куда домой? — грустно спросил Вор из Брезе. — Ты ведь знаешь, что мои подельнички собирались пристрелить меня, а судья обещал сдать в лапы инквизиции? У меня нет дома, дом Саади. На Суматре меня тоже не ждут, мою семью давно разметало по свету. Я пошел за тобой, потому что надеялся найти здесь новый Брезе… — Я тоже пойду с вами, — уперся Поликрит. — Это моя вина. Из-за меня вы вынуждены погибать в подземелье. Это я не сдержал гнев. Дом Саади, ты не сможешь нести своего друга и одновременно обороняться. Я отвезу вас. Оба были настроены столь воинственно, что Рахмани прекратил сопротивление. Он уже понял, что никуда от соратников не деться, непременно пойдут следом. — Если вы собрались штурмовать губернаторскую дачу, вас завалят издалека, из снайперских, — тихо заметил Ромашка. — Вам просто не позволят подойти ближе километра. Тем более — сегодня, после общения с прессой. Там наверняка идет круглосуточное заседание, они в панике решают, что сказать народу. Но если вы… если вам некогда, я могу отвезти вас туда, где каждый день ездит кортеж. Мне довелось там одно время жить, неподалеку… — Рахмани, где мое оружие? Где кольчуга? — Ивачич шарил по телу. — Ты забыл, брат? Марта нашла тебя в яме, в плену у центавров Искандера, — напомнил Рахмани. — Но кинжалом я с тобой поделюсь. — Я отдам ему рубашку, — предложил Аркадий. — Извините, брюки не подойдут, он слишком длинный. Вы можете сказать, куда вы направляетесь?! Ведь мы с таким трудом спрятались здесь. Ваш Ивачич — не человек, а… я не знаю, безумная машина, вот он кто! Стоило прийти в себя, сразу возбуждение, бежит куда-то. Толик, а ты что молчишь? — Дом Ивачич — не безумная машина, — холодно парировал Рахмани. — Это святой человек, он каждую песчинку жизни посвятил служению родине. — Рахмани, но губернатор не продаст ему солдат. — Толик Ромашка истерически надраивал очки. — Поймите же, ни губернатор, ни президент, никто. И золото здесь не поможет. — Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю? — усмехнулся Ловец Тьмы. — Вы предали балканцев, потому что вырвали из сердца крест. Но пустота стремится к заполнению, лекарь. Вам стоит подумать о том, что растет в сердце вместо креста. 21 Сын Парвати — Что ты танцуешь, Марта? Что я танцую? Смешной вопрос. Я танцую все. Если я захочу, я танцую все или ничего. — Вы просто должны мне верить. Вам не надо за мной повторять. Вам не надо изменять своему богу, потому что ваш бог — это мой бог. — Женщина-гроза, им не понять тебя, — хохотнула Кеа. — Они считают себя слишком умными для твоих слов. Они разочарованы во всем, они убили в себе веру. — Высокая домина, нюхач права, — забеспокоился перевертыш. — У меня с собой мелки, мы можем попытаться уйти через «глаз пустоты»… — Спасибо тебе, Кой-Кой. Тебе лучше меня известно, как непросто провести по нитям сущего двух истеричных женщин. Если одна из них оступится, мы не вернемся… Нет, мы уйдем все. — У нас есть оружие, — напомнил перевертыш. — Допустим, мы вырвемся втроем, и что? Что останется после нас? Все та же вера в силу пороха и пули? — Женщина-гроза права, — пробурчала Кеа, — если вы сбежите… я чую смерть старушки. Я выучила это слово — «бетон». Мне предстояло вызвать Его сквозь бетон, уговорить Его разорвать бетонный колодец, в котором нас обложили. Они так думали, что обложили нас, как волков. Когда юношей народа раджпура готовят к посвящению в Красных волков, назначается четыре особых испытания. Девочкам не положено даже спрашивать об этих испытаниях, таковы наши традиции. Одно мне известно точно — юношам приходится преодолевать засаду «охотников». Для этой забавы старейшины приглашают настоящих охотников-бадайя и достойно оплачивают их участие. Бадайя, пожалуй, лучшие следопыты на всем протяжении Леопардовой реки, укрыться от их нюха не может даже мелкая птаха, не говоря уж о человеке. Во время испытаний бадайя загоняют человека, как оленя, и в случае его поимки им положен в подарок настоящий связанный жирный олень. Но для юноши-волка нет ужаснее позора, чем быть принесенным в деревню на шесте, со связанными ногами и руками… Лучше сразу смерть. Я улеглась на холодный пол и на меру песка растворилась в суете. Испуганные обитательницы зиндана затихли. Я закрыла глаза и увидела всю эту бетонную громадину, пропитанную горем, снаружи и внутри одновременно, увидела солдат, мелкими зелеными мушками заполнивших коридоры и лестницы, услышала бормотание десятков те-ле-фонов. — Внимание, третий пост… — Товарищ майор, мы готовы. — Михайлов, почему не вижу твоих людей? — Женщина-гроза, они собираются напасть… — Голос нюхача прозвучал словно из глубокого колодца. — Я бы рекомендовала Кой-Кою немножко пострелять. Перевертыш с удовольствием выпустил несколько пуль в потолок и противным скрипучим голосом предложил «козлам поганым как следует просраться…». Я догадывалась, откуда он набрался таких гадких выражений, но Кеа, стоило ее обругать, придавала своей носатой физиономии крайне удивленный вид. Как будто не она усиленно запоминала все, что видела и слышала вокруг. Я нащупала место, из которого могла родиться трещина, но для боевых заклинаний мне не хватало сил. Вернее — мне хватало собственной праны, но вокруг собралось слишком много женщин, которых отучили верить. — Просто встаньте вокруг и поверьте в меня… просто поверьте… Помощь пришла с самой неожиданной стороны. Маргарита Сергеевна, бабушка Юли, опустилась на колени рядом со мной. — Девочки, это моя замечательная давнишняя подруга, — громко объявила она. — Кому на волю неохота, те валите отседова. А остальные — заткнитесь и молчите, пока я не скажу! Бесцветная женщина принесла заточенный прут, вместе с перевертышем они вывернули из стены вы-клю-ча-тель. В чашке выключателя, свернувшись змеей, дремала железная паутина. Многие вскрикнули, когда я протянула к ней руку. Но я не стала хвататься за молнию, скрытую в металле. Брат-огонь не любит, когда его теребят, как щенка, он сам приходит на помощь тем, кто верит. Так говорит мой пылкий любовник Рахмани, и я ему верю… — Ом, намасте ганапатайе, твамева пратйакшам таттвамаси… твамева кевалам картаси… твамева кевалам дхартаси… твамева кевалам хартаси… твам сакшадатмаси нитйам… — Что эта полоумная бормочет? Переходы от одной асаны к другой должны быть плавными, ибо танец Шивы неразрывен, как неразрывны времена года, сменяющие друг друга, как неразрывны светлый и темный периоды суток. Главное в танце — удерживать дыхание, не позволять сердцу и легким выпасть из-под власти мозга. Вначале я расчистила сферу вокруг себя простыми линиями и незримыми плоскостями, затем неторопливо перешла к спиралям, добиваясь полной гармонии чувств. На языке моего банджара это называется достижением «Предельного Круга Подвижности». Возможно, несведущие темные воровки, наблюдавшие за пляской спиралей впервые, не заметили, когда я связала между собой все точки пространства. Начиная с этого момента, никто не сумел бы войти и выйти из бетонного двора, подвижные части дверей срослись со стенами, зато в узле слияния круга с хрустом образовалась трещина… — Они ворота ломают, глядите! — Ой, никак взрывают нас? …Руки попеременно вздымаются вверх, ноги нежно переступают по расходящейся спирали, волны рук и ног противостоят друг другу, волна головы и плеч противостоит волне бедер, энергия перетекает свободно, раскручиваясь веером, удваивая мощь с каждым оборотом тела, вбирая в свое вращение потоки земных сил… Их лица раскраснелись, поскольку я начала отдавать тепло. Я начала отдавать то, что забрала из Круга. — Что это за танец, Марта? — Рыжая ведьмочка следила за мной, широко распахнув глаза. Похоже, она забыла обо всем. Я и сама в таких случаях, наблюдая за йогинами, учившими меня, выпадала из времени и долга перед миром… Пока что я могла ей ответить, но как в две песчинки поведать такое?.. В замшелые времена, когда ученые Поднебесной писали не на бумаге, а острым стилом на плоских камнях, йогины из страны Вед принесли в монастыри Шао священное знание, подобное робкому трепещущему пламени. Это был Танец божества. Танец божества не мог помочь землепашцу, охотнику или рыбаку и долгие годы за пределами монастырей подвергался осмеянию. Освоивший танец Шивы добивался власти над сухожилиями и суставами, над током крови, над желаниями плоти и разума, но… искусные оставались одинокими. Пока йогины не добавили к длине руки тяжелый клинок и шест. И тогда… В те годы вести не разносились молнией, однако лучшие мастера боя признали себя детьми, они связали волосы в пучки, обрили бороды и отправились постигать танец Шивы. Тот самый танец, малую часть которого наставник Хасимото разделил со мной над Хрустальным ручьем. Оружие удлинило руку бойца, и дремлющая энергия нашла наконец себе выход. Разорванные спирали замкнулись, земля и небо соединились на разящем острие. Немедленно возникла опасность того, что глупец, не обладающий добродетелями, применит страшные навыки против беззащитных и слабых. Тогда собрались мастера и постановили, что утяжелять бойцам руку можно лишь на третий год. А для допуска к оружию ученик обязан свободно и уверенно показать танец Шивы, вращая двумя чашами, заполненными горящим маслом. Ученик обязан использовать шестнадцать движений, не больше и не меньше, ладонь руки и плоскость чаши с огнем всегда располагая горизонтально, независимо от того, в какой точке спирали находится каждый сустав тела… Я не нуждалась в чашах с горящим маслом, чтобы разогнать и собрать в один клубок две силы — восходящую и нисходящую. Я не уловила момент, когда э-лек-три-чес-кий кабель распрямился в стене подобно танцующей кобре и молнии, бившиеся в нем, вплелись в кокон моих вращений. Я не уловила момент, когда ноги впервые оторвались от пола, залитого кровью моих недавних соперниц. Зато меня окатила теплая волна, когда часть женщин присоединились к вере раджпура. Не все, но во всех мы и не нуждались. Вероятно, набралась дюжина, а затем их количество удвоилось, они, сами того не замечая, подхватывали энергию танца и не позволяли ей расплескаться, они своим жгучим стремлением к чуду удерживали вокруг меня невидимый кокон, которым я усердно вскрывала ткань сущего. И самой первой, самой отважной среди них была… бабушка Юли Богушар. — Держите меня четверо! Во, девка, что творит! — Ни фига себе, свет потух! — Какой, на фиг, свет? У нас телевизор взорвался! …Единожды научив тело подчиняться разуму, танец можно повторять бессчетное число раз. Гораздо труднее повторять асаны в той строгой последовательности, которая необходима для перехода на следующий уровень. Когда-то мы с Рахмани спорили об этом; огнепоклонник утверждал, что долгим сидением в темноте старцы добиваются того же уровня просветления, не изнуряя себя выворачиванием суставов, а я говорила, что скорее дам себя убить, чем лишить зрения… — Ава твам мам… ава вактарам… ава шротарам… ава датарам… ава дхатарам… аванучанамава шишйам… ава пашчаттат… — Мать твою за ногу! Остановите ее, совсем рехнулась! — Ее же током бьет! — Да заткнитесь вы, дуры! — кажется, это рыкнула Маргарита Сергеевна. Я посыпала себя шафраном. Я посыпала себя сухой глиной. Я слышала липкий страх множества несчастных созданий даже сквозь стены темницы. В этом мире каменные стены сочились страхом. Но камни не умеют сами бояться. — Ом, поклон тебе, Повелитель ганов; воистину, ты — зримый Изначальный Принцип. Поистине, только ты — создающий. Поистине, только ты — поддерживающий. Поистине, только ты — уносящий. Именно ты есть Брахман, являющийся, несомненно, всем. Ты — зримое вечное Я… Пока что трещину не видел никто, но она расширялась. Трещина расширялась внутри меня. Зато Он услышал меня. Я продолжала танец, дожидаясь обильного пота. Я продолжала посыпать себя шафраном и сухой глиной. Шафран был здесь совсем не такой, как требовалось, несвежий, впитавший чужеродные запахи, но лучшего, видимо, не отыскать… Пряность Юля раздобыла с огромным трудом. Когда нюхач шепнула мне, что бабушку не вытащить живой, я засмеялась и сказала, что мертвая ведьма нам не нужна. Мы торопились к тюрьме, Кой-Кой гнал тяжелую повозку по дорожкам для пеших гуляк, заставляя их взбираться на стены, и тогда Кеа заявила, что выход из темницы один, что мне понадобится шафран. Я сразу поняла, что она имела в виду. Марта Ивачич испугалась. Потому что Кеа намекала на формулу, которая не под силу одинокой Дочери-волчице. Перевертыш остановил машину, мы застряли совсем близко от рыдающей цитадели. — Если ты снова используешь силу молний… — напомнила Кеа. — А если мне не удастся вызвать Покровителя? — вопросом на вопрос ответила я. — Я слышала, что Матери-волчицы умеют вдыхать жизнь в свой пот, глину и шафран… — Владыка препятствий может убить всех нас, — уперлась я. — Иначе старушка погибнет… это я вижу наверняка. — Кой-Кой, твое решение? — повернулась я к нашему рулевому. — Если нет другой ведьмы, как мы откроем канал? — разумно возразил перевертыш. И мы поехали искать шафран. …И вот, оно прорвалось… Искры метались по железным поручням лестниц, струйки сиреневого огня стекали по стальным косякам, я кружилась все быстрее… — Домина, остановись! — Кто это? — охнула Юля. — Бабушка, не там, позади! Кто это? Я могла бы… мне кажется, я могла бы одна сотворить то, что не под силу тримурти наших Матерей… я ощущала в себе силу вызвать не только Устрашающего, но и всю его низшую свиту — пищачей и ветал, вечно голодных оборотней, обитавших под кладбищенскими плитами. — Зачем нам эта гадость? — недоумевала Юля, когда мы напрасно посетили три лавки. — Давайте купим пастернак или мяту? Как мне рассказать ей в двух словах, зачем босоногие садху часами следят за бликами на воде? Как объяснить, зачем ночью на плотах зажигают свечи, зачем йогины уходят на восемь лет в горы, зачем Красные волчицы поют ночами перед голубым ликом лучезарной Парвати? Мне же кажется, я знала это раньше, чем произнесла первые слова. …Когда Шива пришел к жене своей, луноликой Парвати, то Нанди, растерянный, не осмелился помешать своему Хозяину войти в Его собственный дом. Случилось так, что Парвати застигнута была мужем при совершении своего туалета, и досада ее оказалась велика. Она в гневе поведала об этом своим преданным служанкам, и служанки ответили, что ни один из ган эскорта Шивы не станет ее ганом, поскольку это слуги мужа ее. Служанки подсказали ослепительной госпоже, что ей следует создать собственного сына, преданного только ей… Парвати обрадовалась такому предложению. Она замесила глину с шафраном, обмазала тело свое этой массой, заставила массировать себя и собрала то, что отделилось от кожи ее с потом и прочим. Парвати размяла то, что отделилось, и слепила из этого мальчика, сильного и прекрасного… Украсив мальчика своего роскошными браслетами, серьгами и ожерельями, она одела его в царские одежды, благословила и вдохнула в голема жизнь. Сын же поклонился ей, коснувшись ее обуви и своего лба, и спросил, чего бы ей хотелось. «Мой долг — повиноваться тебе», — добавил он. Парвати вручила ему дубинку и приказала стать на страже у дверей дворца ее, чтобы никто не мог войти. Случилось вскоре так, что явились ганы мужа ее, Шивы, но не сумели попасть внутрь. Мальчик всех разогнал своей палицей, одних покалечил, других же — убил. Шива рассердился, узнав об этом, поскольку отвлекли его от медитации, и направил к дворцу жены своей вельмож, и старших слуг, и приближенных. Но мальчик и их прогнал… Тогда Шиве пришлось обратиться к другим богам, но лишь сообща они сумели одолеть сына Парвати, а Вишну своим диском отсек ему голову. После битвы Шива вошел к супруге своей и нашел ее в великой печали и слезах. Узнав о том, как все произошло, Шива пожелал мира со своей женой и сказал так: «Это твой сын, а значит — это наш сын, и пусть немедленно отправляются приближенные мои и у первого, кого встретят на дороге, пусть заберут голову!» Приказание хозяина немедленно исполнили, а первым встретился посланцам Шивы слон. Тогда приставил Шива голову слона к телу своего сына Ганеши, вдохнул в него жизнь, и стали они дальше жить счастливой семьей… Как мне рассказать рыжей глупенькой ведьме, никогда не покидавшей свой серый гранитный город, зачем мне шафран? — Ава пурастат авоттараттат… ава дакшинаттат… ава чордхваттат авадхараттат… сарвато мам пахи пахи самантат… Он просыпался, он шел на зов ничтожнейшей из своих служанок. Он — Покровитель путешественников, спаситель и укротитель, справедливый и грозный. Я заранее знала, что он придет ненадолго, что его покровительства едва хватит, чтобы вызволить нас, однако поступь его заставляла вздрагивать мое сердце… Ибо шел он изнутри меня. Как и положено богу. — Защити меня. Защити говорящего. Защити слушающего. Защити дающего. Защити поддерживающего. Защити знающего Веды. Защити ученика. Защити с запада. Защити с востока. Защити с севера. Защити с юга. Защити также сверху. Защити снизу. Всего меня защищай отовсюду всегда. — Остановите ее! Эй, она же башку расшибет о стену! — Стойте, чтоб мне сдохнуть, она на воздухе танцует. — Феня, дай телефон. Телефон, скорее, сфотографировать надо, где еще такое увидишь? Меня поражали эти невежественные женщины. Приближалась минута просветления, но они даже не прекратили курить. Нити дхармы не оказывали на них ни малейшего воздействия. Я призывала их хотя бы на долю мизинца приблизиться к мокше, очистить и осветить ум, а они вели себя подобно глупым бандерлогам. И те, что маялись подле меня в темнице, и те, что охраняли темницу снаружи. — Домина, он уже здесь, он ждет тебя… — Марта, Марта!! — Екадантам чатурхастам пашаманкушадхаринам… радам ча варадам… хастаирбибхранам мушакадхваджам… — Матушки, она совсем рехнулась! Прилив радости охватил меня, когда глина смешалась с моим потом и пахучим шафраном. Кажется, я танцевала уже в локте от сырого пола. Я видела его. Сквозь слезы, сквозь собственный вопль радости. Я готова была навсегда полюбить четвертую твердь только за то, что она подарила мне минуту блаженства. Мне хватило ничтожной крупицы красной глины, чтобы замесить тело его. Я собрала с разгоряченных боков, и бедер, и плеч, и рук желтый шафрановый пот свой, пропитанный светом Короны. Я поцеловала крошечного мокрого ребенка, затем я придала его голове нужную форму и поцеловала его вторично, отдав громадную часть силы. Мокрой спиной я ощутила, как над городом Питером меркнет свет ламп, а в глубинах земли замирают волшебные повозки, набитые людьми. Когда я поцеловала Его в третий раз, благословляя на краткую жизнь, он уколол меня в губу острым бивнем. Я встречала Его, упав ниц. Его, Покровителя, с одним бивнем, одной рукой держащего петлю, другой — багор, третьей рукой благословляющего нас свастикой, четвертой рукой держащего флаг с изображением мыши. — Мать моя женщина, это ж… слон! — Не ори, дура! — Дожили до белочки, выносите меня! …Я встречала Его — Красного, толстобрюхого, с ушами, подобными опахалам, умащенного красной пастой, усыпанного красными цветами, сошедшего с розового лотоса… Ганеша распрямил плечи, разогнулся, и сеть, покрывающая тюремный двор, лопнула, как гнилое хлопковое покрывало. Ганеша шагнул вперед, и бетонный пол покрылся сетью трещин. Ганеша тронул багром железную лестницу, и сталь рассыпалась ржавой трухой. Стало тихо, будто мы вознеслись на облако. Только ветер где-то далеко завывал, подметая крыши твердыни. Я остановила танец, но не могла замедлить сбитый ритм сердца. — Домина, что нам делать? Он убьет тут всех или только охрану? — тихо спросил перевертыш. — Женщина-гроза, со мной впервые такое… — поделилась Кеа, — я его вижу, но… не чую. Что это, призрак? — Ты не чуешь Его, потому что, Он не желает этого. Не вздумайте смотреть Ему в глаза… Какой совет я им еще могла дать? Разве я когда-нибудь до сего дня видела хотя бы пятки божества? Бабушка и внучка послушно склонились рядышком со мной. Их сердца тоже колотились, как у пойманных птиц. Ганеша неторопливо повернулся и приблизился вплотную. Каждый его шаг вызывал трясение земли. Каждый след от его ноги оставлял вмятину, мгновенно зараставшую цветами. Если меня спросить сегодня, сколько локтей роста он набрал, я скажу — сто. Но, ответив так, я засмеюсь и поправлюсь, ибо разве есть кто-то, способный измерить величие Покровителя? — Марта, мне страшно, он смотрит… — Не бойся, держи меня за руку. Ледяная ручка трепетала в моей руке, как лапка зайчонка. Но внезапно оказалось, что это вовсе не тонкая лапка девочки Юли. Ее бабка боялась, и те, что размазались по стенам, — тряслись, и Кеа истекала потом… Но рыжая Юля не боялась. Она смотрела на Властелина со смешанным чувством восхищения и почтения, но никак не страха. Мало того — она в реальности видела его. Я хорошо представляла себе, что творилось в головах этих бедных невежественных женщин. Каждая из них готовилась встретить своего собственного бога, каждая представляла этого бога на свой лад, и чаще всего, вместо доброго, справедливого Покровителя, они представляли чудовище. Так происходит всегда, на всех твердях. — Домина, что нам делать? — Склониться и возрадоваться. Он спрячет нас… Следом за могущественным сыном Парвати мне удалось разглядеть храброго Киртимукха, львиноголового господина, и даже Вхайрава, опоясанного черепами и змеями, сотворенного Шивой для мести. Бушующая река текла и текла через мои руки, железная паутина опустошалась, гасли лампы и замирали машины, но спустя короткое время поток вновь выплескивался из берегов. Жители четвертой тверди скопили столько волшебства, что могли бы жить как самое счастливое и вечно празднующее племя. Вместо этого они мучились в тюрьмах… — Дочка, выпусти кабель, у тебя ладони дымят! — Я не сразу поняла, что Маргарита Богушар обращается ко мне. Мне хватило разума ее послушаться. Вовремя зашить брешь. Или помогла Кеа, постоянно щипавшая меня за ноги и что-то бурчавшая? Или помог Кой-Кой? Уж ему-то лучше других было известно, как одним неосторожным взмахом мелка можно выпустить на волю тех, кого не загонишь обратно… — Он пришел, Тот, кто выше трех тел, душа которого вечно в блаженстве! Он пришел защитить меня. Своим бивнем он легко проломит стену тюрьмы, но напрасно искать его следов снаружи. Ибо у Владыки препятствий нет препятствий для исполнения задуманного. — Женщина-гроза, что ты поешь? — Он садится, смотрите… садится… — Идите за мной. Держитесь за руки. Кой-Кой, забери нюхача. Я сделала шаг. Это оказалось невероятно трудным, хотя только что я рвала воздух диким танцем Шивы. Нынче от меня потребовался всего один шаг. Владыка препятствий присел, позволяя забраться к нему на спину, в полупустой колчан. Откуда там взялся колчан? И могли ли мы вчетвером войти в него, даже не нагнувшись? Или… когда речь заходит о сыне самой Парвати, смешно рассуждать о том, что возможно, а что — только желаемо? И вновь я закрываю глаза и не могу ответить — как мог Он присесть и сколько в нем было высоты и ширины? И что заметили прочие — невежественные, темные, лишь чуть-чуть озаренные краем его благодати? Видели ли Ганешу оробевшие пленницы, или позже расскажут детям об ангеле на облаке, либо расскажут каждая о своем боге, в которого привыкла верить с детства? Неважно. Сын Парвати разогнулся, точно воспарил над всеми горными кряжами тверди. Палица в руке его качнулась, вызвав ураган. Мрак расступился, треснув по швам, точно гнилой саван. По бивню плавали голубые сполохи. — Матушки-святы, девки, берегись! — Третий пост, что там у вас с электричеством? — Кто стрелял? Кто стреляет? — Девчата, стену свалили! Сын Парвати не рвал цепей, не крушил запоров, не разоружал воинов. Разве могут угрожать стены, запоры и враждебные воины тому, кто сам создает и разрушает порядок мироздания, кто рассыпает звезды и выпивает реки? Присевшие за углом воины покатились в стороны, словно горошины. Они прикрывали головы от летящих осколков, они крутили головами и оружием, разыскивая противника. Я смотрела на них откуда-то сверху, я видела сложное переплетение лестниц, по которым спешили вниз и вверх смешные неловкие фигурки. Я видела, как пластами сходит со стен штукатурка, как обнажаются и рвутся балки… Сын Парвати проломил стену, как ребенок, небрежно разрушивший песочную крепость. Внутренняя оболочка гебойды не походила на песок, она состояла из тяжелых бетонных блоков, каждый из которых не подняли бы и два десятка крепких носильщиков. Куски бетона повисли на железных прутьях, как на ребрах скелета. Оторвались и рухнули через два пролета лестницы, придавив солдат с собаками. Толстый офицер неловко упал и не успел подняться, его проткнуло прутьями перил, как куропатку на вертеле. Из разломившейся трубы хлынули нечистоты. Мы прорезали насквозь сразу три этажа. Ганеша слегка взмахнул палицей, и разом выпали двери из темниц, сразу на всех трех этажах. Солдаты прыгали вниз, сквозь пролеты, чтобы не угодить в лапы озверевшей толпы. Где-то снова непрерывно звонил колокол. Хриплый мужской голос призывал всех оцепить дыру. Видел ли кто-то из этих грубых, больных, завшивленных людей Того, кто нес им свободу? Я уже отчаялась в это поверить. Но в дыру, по нашим следам, тонкой струйкой потянулись женщины. — Марта, ку-куда он нас тащит? — Наружу. Сиди смирно. Мы свалились в кучу, хотя порой мне казалось, что в колчане Ганеши могли с удобствами разместиться все несчастные пленники зиндана. И те, кого охраняли, и те, кто охранял. С громовым треском рухнула следующая стена. Падая, она потянула за собой тройной ряд железной паутины, скрученной в жесткие ржавые узлы. Открылась внутренность кабинетов и кладовых. Чиновники в форме, с белыми от страха лицами, падали на колени в ворохах кружащихся бумаг. Я выпила всю силу из их ком-пью-те-ров, серые экраны взрывались стеклянными брызгами. На стыках стены вспыхнули огромные лампы, светя мне прямо в глаза, но Ганеша со смехом дунул на них и загасил, он словно чувствовал, как меня успокоить. Щель внутри меня походила на родничок младенца. Постепенно она стала затягиваться. Сын Парвати пока не устал, но его первый яростный напор слабел. Впереди, оглядываясь, падая и издавая вопли, бежали люди в пятнистой одежде. Некоторые оборачивались и стреляли. Их пули взлетали и… стучали горохом о железный пол. На повороте коридора, возле узких дверей, возникла давка. Они били и толкали друг друга, позабыв про звания и чины. Они сами затоптали насмерть двоих своих же. Ясно и четко я различала озверевшее лицо каждого, хотя как это происходило, не могу объяснить и поныне. Ведь я лежала на дне колчана, обнимая дрожащих женщин, и ничего, кроме мрака, рассмотреть не могла! Ганеша ступал величаво и плавно, как и следует ходить по грешной земле Тому, кто дал определение греху. Не замедляясь, он бивнем проткнул стену коридора, двери попадали, и в коридор высыпала целая ватага женщин, все в одинаковых черных одеждах, похожих на уродливые панджаби. Кажется, женщины припустили так быстро, что обогнали нас. — Домина, они не видят нас, — прошептал мне в ухо Кой-Кой, — они кричат про цунами, про вулканы и войну… За второй стеной нас встретил колючий ветер и дождь. Где-то внизу, тонкой ломаной соломинкой, промелькнула третья стена. Кажется, она обрушилась прямо на дорогу, перегородив путь экипажам. Объезжать упавшую стену им было негде, поскольку сразу за серой мокрой дорогой плескалась река. Сын Парвати шагнул в самый центр дороги, и тут трещина внутри меня стала затягиваться. Владыка препятствий впервые вздрогнул в нерешительности, будто бы не зная, куда ступить. Он готовился покинуть нас, эта твердь не привлекала его. Он не произнес ни слова на знакомом языке, он никак не выразил своего отношения к четвертой тверди, он пришел только для того, чтобы нас вызволить. — Батюшки, все кишки отшибла! — простонала Маргарита Сергеевна. С этого мгновения я ощущала себя в двух местах одновременно. Мы все так же подпрыгивали и бились друг о друга в колчане Спасителя, но ногами я ощущала твердый асфальт. Я оглянулась. Малое снова вырастало до размеров великого, великое терялось на фоне ничтожного. В десяти локтях позади зияла громадная неровная дыра, из краев дыры до сих пор валились кирпичи. Там, где стена не рухнула, она опасно накренилась. Пешие в волнении отбегали на мостовую, под колеса повозок. Где-то стреляли. Облако красной пыли скрывало внутренности зиндана. Паутина, которую Юля чрезвычайно метко обозвала «колючей проволокой», извивалась и тянулась за нами, словно живая. Звук ворвался мне в уши, будто кто-то снял заклятие тишины. А может, так и произошло? Стена упала, придавив сразу две машины. На набережной с надрывом вскрикивали женщины, гудели гудки, звенели сигналы тревоги в тюрьме. Пронесли окровавленного мужчину, откуда-то, зажав уши, бежали дети. — Марта, а нам куда? Я оглянулась вторично и чуть не упала, столь резко надвинулся ничтожный мир. Ганеша исчез, мы стояли под дождем, держась за руки. Юлю колотило, Кеа непрерывно чихала, Кой-Кой уворачивался от теснивших его машин, Маргарита Сергеевна кашляла и протирала очки. Мы застряли на самом центре дороги, на широкой белой полосе. — Марта?.. — К Зорану, — сказала я, — мы укроемся в боль-ни-це. Я чувствую, что Зоран проснулся и ждет меня. — А нам-то что делать? На обломках упавшей стены столпились женщины. Их было немного, человек семь, верховодила та бесцветная, с книгой. Книгу она не бросила даже сейчас. Я подумала, что не все потеряно для этого народа, если семь человек из сотни рискнули выйти на волю. Правда, они тут же кинулись искать вожака. — Идите к вашим мужчинам, — сказала я. Что я могла еще посоветовать тем, кто даже на воле искал себе решетку? — Женщина-гроза, ты ошиблась. — Кеа произнесла это таким тоном, что я моментально поняла все. Она могла бы дальше не продолжать, — Зоран… Зоран умер. 22 Последний водомер — Куда? Куда теперь? — задыхаясь, проревел центавр. Они очутились в узком мрачном переулке. Город почти закончился, роскошные гебойды сменились покосившимися бурыми домишками, стало зелено и ветрено. Последние двадцать минут, или около того, Поликрит гнал во весь опор, перескакивая клумбы, урны, припаркованные автомобили и даже отдельных зазевавшихся граждан. Граждане, кто успевал заметить мчащегося во весь опор человека-коня, приседали, ложились или честно падали в обморок. Формула невидимости, которую с огромным трудом наложил Рахмани, почти прекратила действовать. К счастью, они уже успели миновать самые оживленные участки, где автобусы и грузовики лезли в четыре ряда, как муравьи при великом переселении. Наконец, следуя указаниям Толика Ромашки, компания вырвалась из городских заторов. Лекарь дико нервничал, он предлагал временно реквизировать автобус или грузовик, куда поместились бы все, включая центавра, но Поликрит лишь презрительно сплюнул. Он шатался от усталости, таская на себе троих взрослых мужчин, превозмогал боль в открывшихся ранах, но упорно отказывался влезать в смердящие прокуренные повозки землян. Где-то далеко позади слышались гудки, крики и вой сирен, впереди с грохотом надвигалось что-то длинное, дребезжащее, похожее на механического червя. — Не бойтесь, это трамвай. — Ромашка выскочил на рельсы, всем видом демонстрируя, что страшного трамвая не стоит бояться. — Здесь рядом у него кольцо. Вон там, за забором — трасса, по ней с дач едет начальство… — Надо бежать, не останавливаясь, — постановил Саади. — Если не удастся встретить губернатора, вернемся назад. Марта будет искать нас в лечебнице. Пусть они думают, что мы сбежали из города. Мы вернемся и спрячемся в подземелье! На остановке двери железного чудовища открылись, но никто не вышел. Набившаяся внутрь толпа замерла. Рахмани чувствовал на себе десятки заторможенных взглядов. Какая-то старушка выронила наружу из трамвая палочку, но никто не кинулся ей помочь. Женщина у штурвала, открыв рот, разглядывала центавра. Гиппарх прижимал к груди Ивачича, склавен смотрел мутным взглядом, часто сплевывал в сторону; его больничный халат стал бурого цвета. — Рахмани, если ты желаешь прятаться от своего долга, брось меня тут, на дороге, — выдавил он. — Спрячемся? Снова спрячемся? — сплюнул гиппарх, когда трамвай со старухами остался позади. — Слушай, Рахмани, я больше никуда не побегу. Мне наплевать на ваши обычаи, у центавров есть свои. Если у вас принято постоянно зарываться в норы, то наш дом — это простор! Мы никогда не прятались, слышишь, ты, человечек?! У нас нет когтей, чтобы карабкаться на ветки и чтобы рыть норы. Потому что нам норы ни к чему, мы не таимся! И здесь я таиться больше не собираюсь! Я послушал тебя и побежал только потому, что на руках раненый, но больше ты меня не заставишь подчиняться. Ты позабыл, с кем имеешь дело, человечек!.. — Я не позабыл, клянусь, я не имел намерения унизить тебя. — Рахмани подумал, что только драки с колоссом ему и не хватало. Он решил пойти на хитрость. — Прошу тебя, гиппарх, давай не будем ссориться. Домина Ивачич просила меня, чтобы я любой ценой прикрывал тебя от опасности… — Ты?! Меня? — фыркнул Поликрит, но гнев его пошел на убыль. — Поскольку домина Ивачич только тебе обязана спасением, — продолжал Саади, — и все мы обязаны тебе, гиппарх. Благодаря тебе мы здесь. Я обещал Марте, что буду тебя охранять. — Охранять?! — расхохотался центавр. К великому облегчению Саади, от праведного гнева гиппарха не осталось и следа. — Тебе ли меня охранять? — Здесь, налево. — Ромашка огляделся, его слегка трясло. — Лучше подождем за фабрикой. Оттуда видно, когда перекрывают дорогу для правительственных машин. Поликрит на сей раз послушно свернул к высокому забору, одним рывком выломал замок из калитки и ступил в захламленный, заросший крапивой двор. Трое-четверо нищих, разогревавших что-то на костре, в испуге кинулись врассыпную. Из разбитых окон фабрики взлетела стая ворон. Здесь почти не воняло бензином, копотью и душным городом, стало свежо и сыро. Рахмани с тревогой следил за состоянием Зорана. Его друг окончательно очухался во время уличной тряски, он не желал больше валяться в объятиях центавра, но возродившаяся так внезапно жизненная сила носила горячечный, болезненный характер. Едва спустившись на землю, Ивачич принялся копаться в горке ржавых банок, затем подсел к костру, но не задержался там и минуты. — Рахмани, мы должны идти. Что это за развалины? Рахмани, брат мой, где Марта? Неужели правитель города ездит во дворец через мусорную яму? Ромашка уверенно вел отряд через завалы арматуры. Наконец снова выбрались к деревянной стенке, за которой слышался вой пролетающих машин. Снорри легко взобрался на верхотуру, вернулся озабоченный: — Там, впереди, стражники сдерживают повозки. Их много, не дают никому проехать. Дом Саади, сдается мне, мы на верном пути, но… — Что «но»? — свирепо откликнулся Зоран. — Вчера вы побывали во дворце правителя, но не сумели выпросить аудиенцию. Сегодня вы готовы прятаться в подвале. Что будет завтра?! Рахмани, я тебя спрашиваю: как ты мог впустить в сердце страх? Гиппарх, твой народ никогда не славился робостью. Разве вы явились сюда для того, чтобы кормить в яме пиявок?! Разве вы стали настолько трусливы? Разве это тактика твоих великих предков, гиппарх, — ждать, пока враг придет и выкурит тебя из норы?! Разве ты предал устав и своих командиров не для того, чтобы спасти гордые табуны Фессалии?! Поликрит низко зарычал. Он проломил грудью забор, вытоптал чей-то участок, снова проломил забор, высоко подняв на вытянутых руках отощавшего Зорана, и выбрался на заросшую шиповником обочину шоссейной дороги. Машины неслись в обе стороны, как кометы, но никто не интересовался маленькой группой, пробиравшейся в кустах. В сотне локтей широкая дорога раздваивалась, там стражники с полосатыми палками сдерживали напор сотен экипажей. Моргали и вращались огни, дребезжали моторы, на противоположной обочине собралась уже стайка подростков. Кортеж вынырнул из-за угла — четыре быстрые мощные повозки, чем-то похожие на хищных рыб. Другие повозки замирали перед ними, мужчины в форме отдавали честь. Огни на развешанной стальной паутине становились зелеными. — Это они, — Ромашка облизал губы. — Но не вздумайте вылезать на трассу прямо перед машинами. Я вам сразу говорил — это безумная идея… Черные машины медленно преодолевали рельсы на переезде. Стражники в сером перекрыли прилегающие улочки. Подростки на крошечных мопедах объезжали гаишников по тротуарам. Группа дорожных рабочих в желтых робах остановилась поглазеть на высокое начальство. Ловец чуял близкую черную тень. Тень чьей-то смерти. — Я ему обещал. — Рахмани ослабил брамицу. На всякий случай приготовился сдернуть с лица платок. На всякий случай. — Когда-то я обещал моему брату, что помогу ему собрать войско для освобождения его страны. — Но они не приняли нас вчера, это опасно, — сделал последнюю попытку Толик. — Поймите, они вас не воспринимают как посланцев другой планеты. Они считают вас бандитами, как вчера в ящике говорили. Они считают, что орудует банда… — Я обещал ему, — глухо повторил Саади. Фиолетовые молнии плясали у него на кончиках пальцев. — Даже если знать заранее, что его убьют? — А разве ты не знаешь заранее, что умрешь? — усмехнулся Зоран, когда ему перевели слова хирурга. — Разве в этом проблема, лекарь? Кто пойдет со мной? — Зоран скинул халат, остался в белой рубахе. Волосы он подвязал резинкой, подаренной кем-то из сестер. — Рахмани, там снайперы. — Лекарь Ромашка едва не плакал. — Нам лучше уйти, пока нас не окружили. Кроме того… я боюсь, что губернатора там нет. — Как нет? Ты же говорил?.. — Я говорил, что каждое утро она проезжает здесь на работу. Но в машине может быть кто-то другой — кто-то из замов или вообще — одна охрана! — Ромашка надрывал связки, перекрикивая нарастающий шум. — Рахмани, нас пристрелят издалека, я ведь предупреждал. — Брат мой, заткни глотку этому трусу, — поморщился Ивачич. — О чем он тебя умоляет? Наверняка наш проводник обмочился со страха, дай ему монету и пусть бежит поджав хвост! — Он не настолько труслив, брат. — Рахмани обрадовался, что Зоран снова пришел в себя. — Этот русс говорит, что оружие стражников бьет на несколько гязов. Он предупреждает, что нам заговаривают зубы, а сами поджидают лучших стрелков. — Рахмани, почему они хотят убить нас? Разве вы оскорбили их веру или их царя? — Нет… мы всего лишь отняли деньги у грабителей и вернули тем, кого ограбили. Ивачич несколько секунд пытался вникнуть в сказанное, затем махнул рукой. — Брат, я в любом случае пойду с тобой. Тебе понадобится толмач. — Рахмани поприседал, разгоняя кровь. Он уже предчувствовал, что придется рождать фантомов не только для себя. — Нет, дом Саади, лучше я пойду с ним, — неожиданно заявил водомер. — Если на нас нападут, я успею его вынести, а ты прикроешь нас с обочины. — Это разумно. — В гиппархе заговорил стратег. — А я спрячусь за стеной, еще дальше, возле во-он той большой повозки… И если что… Дом Саади, я должен тебе сказать… — Поликрит неловко затоптался, лег и снова вскочил. — Если так случится, что у нас не будет времени на беседу… Если ты встретишь Женщину-грозу, передай — я ни о чем не жалею и никого не виню. Если ты встретишь кого-либо из моего табуна… взгляни, вот наш родовой знак, на плече… передай два слова для тетрарха Лиссия. Скажи им, что я не опозорил наш род… Он не закончил, но все поняли. Ромашка кинул взгляд туда, куда указал центавр. Саади идея гиппарха сразу понравилась. В сотне локтей позади них, на треть выехав задом на асфальт, перегораживал дорогу автобус с решетками на окнах. Возле него покуривали двое в черной форме с надписями «ОМОН» на куртках. — Хорошо, я обещаю. Мы будем ждать здесь. — Рахмани вернул Поликриту бинокль, подаренный Аркадием. Гиппарх с одобрительным ворчанием подносил окуляр то к одному, то к другому глазу. — Снорри, я сотворю вам фантомов. Иди рядом с домом Ивачичем и слегка позади… — Не надо меня учить, — огрызнулся водомер. Последняя черная машина перевалила через рельсы. Снорри проломил проход в зарослях. Дом Ивачич твердой походкой вышел на шоссе. Доктор Ромашка раскачивался и тер виски. Центавр совершенно бесшумно испарился, превратившись в собственную тень. На противоположной стороне шоссе трое мальчиков выехали кататься на самокатах. Старушка с грохотом захлопнула дверь продуктовой лавки. На втором этаже домика две женщины развешивали белье. Ловец увидел все это в один миг, это и еще множество отдельных, независимых друг от друга моментов бытия. Точнее, они лишь казались независимыми, потому что песчинку спустя он уже догадался, что произойдет в скором будущем. Ничего нельзя было изменить. Черная тень закрыла полнеба, но никто этого не замечал. — Я — Зоран Ивачич, из балканского дома Ивачичей… мой отец, брат герцога Михаила, благородный дом… послали меня к братьям-склавеиам… во имя святого креста, во имя единой нашей веры… я прошу встречи с вашим патриархом и с диадархом… Зоран остановился на разделительной полосе и поднял руку в приветствии. Омоновцы возле автобуса побросали сигареты, Снорри заговорил, повторяя каждый жест Ивачича. — Освободите проезд! — закашлял металлический голос из первого лимузина. — Я прошу аудиенции у губернатора, — напрягая связки, продолжал Ивачич. — Уйди с дороги, придурок! — выкрикнул кто-то сбоку. Толик Ромашка вытер вспотевшие руки о футболку. Ловец Тьмы шептал формулы, одну за другой. От его кольчуги летели искры. В домах напротив отворились еще три окна. От переезда, тяжело покачивая животами, семенили два стража с полосатыми палочками. — Мы хотим поговорить с губернатором. Мы просим аудиенции… Молчание. Первый из экипажей набирал ход. Снорри незаметно переместился в сторону, на встречную полосу, чтобы не дать черным машинам ускользнуть. Захлопали дверцы экипажей. Водители машин, застрявших на прилегающих улочках, вылезали и собирались в плотную шеренгу. Откуда-то сзади, по пустой дороге, приближалась целая делегация. Это шли любопытствующие водители, которых удерживали дальше, по ходу движения кортежа. — Там пусто, ее нет, — пробормотал Ромашка, смахивая пот. — Я как чуял, они все свалили… Наверняка в Москву, за инструкциями… Зато много людей, они побоятся стрелять… — Пусть ко мне выйдет ваш губернатор… я без оружия… мы будем говорить только вдвоем! — надрывался Зоран. Он тяжело закашлялся и оперся о плечо Снорри. Лимузины остановились. Хищные хромированные ноздри машин словно обнюхивали непрошеного гостя. Во второй машине приоткрылась дверца, показалась стриженая голова почти квадратного мужчины. Его губы быстро шевелились возле трубки телефона. «Не давить же их», — неизвестно по какому наитию сумел прочитать по губам Ромашка. — Освободите проход! Всем разойтись! Граждане, освободите проход, возможно применение спецсредств! — Повторяющийся гулкий окрик запрыгал над толпой. К переезду подкатили две машины милиции с включенными мигалками. Зоран снова заговорил. Покачнулся, но устоял. Снорри кинулся его поддержать. Второй автобус с зарешеченными окнами протиснулся по тротуару и стал тихо выползать на дорогу. По тропинке, совсем рядом со спрятавшимся Ловцом, пробежали дети. — Я хочу встретиться с иерархом вашей церкви… герцог просит вас о военной помощи… мы будем платить двойное жалованье каждому добровольцу, кто встанет под наше знамя… пять золотых драхм империи за каждый месяц службы… Квадратный человек в темном костюме бочком выскользнул из лимузина, но остался стоять за распахнутой дверцей. В руке он сжимал короткоствольный автомат. Доктор Ромашка подумал, что из своего арбалета, который лежал разобранный в гараже, он прекрасно бы «снял» этого противного стрелка. Толик Ромашка представил себе это очень ярко и слегка ужаснулся собственной кровожадности. В нем что-то сдвинулось за два последних безумных дня и продолжало сдвигаться дальше, по мере того как дом Ивачич говорил. Толик не понимал ни слова, несмотря на явную схожесть языка. Однако от забинтованного, практически обреченного на смерть дворянина с далекого Хибра катилась такая волна энергии, что затихли все, даже возмущенные водители. В прилегающих переулках машины стали разворачиваться. Из своего укрытия Рахмани видел не так много, шагов по сто в каждую сторону, но и этого было достаточно, чтобы понять — назревает драка. Со стороны города, моргая шестью фарами сразу, подкатил милицейский джип и высадил под прикрытием автобуса подмогу. Оратор из машины в третий раз требовал, чтобы Зоран убрался с пути. У многих пеших горожан не выдержали нервы, они устремились в подворотни. Зато в окнах показались головы. Из дверей лавок и контор тоже выглядывали любопытные. Рахмани обратил внимание, что любопытных стало неожиданно много. Не меньше сотни зевак скопилось у соседнего жилого дома, и народ продолжал прибывать. — Их бы уже сбили, — нервно хохотнул Толик, — они боятся давить их на глазах свидетелей! Последний экипаж начал потихоньку сдавать назад, прокладывая путь среди пеших стражников. Следуя неслышной команде, за ним тронулись остальные экипажи. — …Мы собрали достаточно средств, чтобы вести войну… мы верим, что руссы не оставят в беде своих братьев и сестер… Со мной пришел посланник народа парсов, он отворит в вашем городе Янтарный канал… мы будем торговать… Рахмани учуял заранее, когда водитель первого «Мерседеса» нажал на педаль. Молния вырвалась из кустов и ударила точно в решетку радиатора. Капот «Мерседеса» подпрыгнул, встал на дыбы, с двигателя сорвало крышку, фонтаном хлестнуло масло. Никто не успел среагировать, все произошло бесшумно и слишком быстро для ожидаемого теракта. Милиционеры забегали, в лимузине распахнулись сразу три дверцы. Вторая машина едва не протаранила первую, взвизгнули тормоза. Попытка сбежать оказалась для городского начальства неудачной. Стражники добрались до Зорана. За первыми двумя бежали еще четверо. Они накинулись на мужчину в больничном платье, как муравьи на раненую гусеницу, и поволокли его в сторону, освобождая проезд. Моторы взревели, но тут же стихли. Несколько песчинок понадобилось охранникам губернатора, чтобы понять — странный безумец в окровавленном белом платье никуда не делся. Он стал еще ближе, а рядом с ним — долговязая гибкая фигура в кожаном плаще. Милиционеры в растерянности выбирались из кучи-малы. От фантома, которого они месили, осталось легкое облачко. В толпе заахали, сверкнули вспышки фотоаппаратов. — Дайте же проехать! — Уберите этих психов с дороги! Разве не видно — с дурдома сбежали? — Эй, хроник, свалил живенько! Стражи в сером опомнились от позора, но не спешили с новой атакой. Они бережно брали парламентеров в кольцо, стараясь оттеснить с проезжей части. Рахмани выпустил еще одну пару фантомов. По тропинке с топотом приближались люди. Человек восемь, не меньше, оценил Ловец, все — грузные мужчины. Зоран продолжал говорить. Он сильно охрип и качался, но все еще не терял надежды привлечь интерес местных правителей. Снорри незаметно поглядывал в кусты, косил взглядом на подступивших стражей порядка. Милиционеры топтались вокруг, но пока не нападали. Поврежденный головной «Мерседес» чадил, как подбитый танк. Из него выкатились двое молодых парней и седовласый мужчина, все в черном. Они храбро отступили назад и втиснулись в милицейский «уазик». Зоран говорил, а водомер переводил, делая множество ошибок, но зато все громче и громче. Снорри первый уловил, что говорить следует не с начальством, а с толпой бедняков, собравшихся вокруг. Приукрашивая слова Ивачича, он спешил поведать этим несчастным, так мало видевшим и много раз обманутым людям о чудесной тверди Великой степи, где каждый может получить участок жирной земли или наняться в пелтасты к сатрапам славного Искандера, где щедрая земля родит четыре раза в год, где над вечным Шелковым путем летят и плывут караваны волшебников… На тротуарах люди толкались и, вытянув шеи, слушали балканца. Похоже, мнение горожан разделилось. Одни считали, что их разыгрывают, другие всерьез восприняли слова израненного усатого человека, с забинтованным ухом и грудью. Верещали телефоны. Все словно ждали чего-то. — Если бы там был кто-то из начальства, они бы рванули. — Толик, забывшись, кусал ногти. На короткий миг лекарю Ромашке показалось, что дверцы лимузинов сейчас снова откроются, навстречу Зорану выйдет легко узнаваемая, спортивно одетая, властная женщина, она пригласит посланца хибрских славян в свой «Мерседес», и… Но вместо этого обе целые машины с воем рванули с места. Загребая горелой резиной, оставляя на асфальте черные шлейфы, они дернулись, одновременно прижимаясь к двум разным обочинам. Людская масса скомкалась, как горящая газета. — Ребенка! Ребенка задавят! — истошно завопила невидимая в толпе женщина. Сминая кусты, на обочину попрыгали рабочие в робах. Один из лимузинов пробил насквозь фантом водомера, сам Снорри очутился еще левее, на фонарном столбе. Зорана он прижимал к себе. Водитель второго лимузина слишком сильно взял вправо, объезжая фантом Ивачича, в результате зацепил припаркованный автомобиль, содрал краску на борту и оторвал зеркальце. — Что там? Кого бьют-то? — выкрикивали старухи на балконах. Саади зарычал, словно цепной пес. Кольчуга заскрипела на его плечах. — Мерзавцы, они не желают с нами говорить?! Автобус с омоновцами начал выезжать на дорогу задом. Парни в черном спешили на помощь милиции. Гражданские вопили, указывая на растекающиеся миражи посланцев. Настоящий Снорри скинул плащ, приготовившись бежать. Дом Ивачич рвался у него из рук. Центавр в два прыжка вылетел из кустов, подцепил ручищами автобус за подножку и перевернул на бок. С грохотом вылетели стекла, кто-то заорал благим матом. Зарешеченный автобус опрокинулся на проезжую часть, как раз на ту сторону, где у него находилась дверь в салон. Застрявшие внутри омоновцы бились, но не могли найти выхода. — Вон они, держи! — Вон, на столбе! Черти, черти настоящие! Вор из Брезе скинул плащ, перехватил Зорана средней парой рук и перелетел на росшую по соседству липу. От столба, где он только что висел, срикошетила пуля. Один из правительственных «Мерседесов» удрал, а второй не успел затормозить и врезался в крышу упавшего автобуса. Их вместе развернуло на дороге, поперек проезжей части. Милицейский «уазик», догонявший лимузины, добавил «Мерседесу» в задний бампер. С громкими хлопками надулись подушки безопасности. Милиционер за рулем «уазика» с трудом поднял разбитое лицо. — Снорри, сюда! — Ловец выкатился из куста, в прыжке подсек ногу ближайшему стражнику, поднявшему оружие. Автоматная очередь ушла в небо. Поликрит перемахнул покореженный автобус, догнал двоих мужчин в черных беретах, подхватил обоих за шкирки и швырнул через забор, на стройку. Еще трое, бежавшие впереди, обернулись и с воплями кинулись в переулок. Они бежали по крышам брошенных автомобилей, поскольку хозяева машин покинули их с первыми выстрелами. Зрителей почти не осталось. Омоновцы притихли в перевернутом автобусе. Зато из-за переезда выкатилась еще одна черная машина с маячками, из нее по водомеру открыли шквальный огонь. Рахмани швырнул в черную машину очередной огненный заряд и выпустил еще двух фантомов. Фантомы тут же задергались, пробитые пулями. Из черной машины стреляли беззвучно. Брат-огонь ударился о лобовое стекло, стекло превратилось в крошку, но… удержалось. Рахмани выпустил сразу две молнии. Взорвались лампы в фонарях, вылетели стекла в первых этажах ближайшего дома, что-то взорвалось в моторах сцепившихся «Мерседеса» и автобуса. Из «Мерседеса» вылезли двое мужчин, один достал оружие. Ловца шатало от усталости, в позвоночнике разгорался пожар. Брат-огонь требовал немедленной жертвы. — Снорри, скорей! — Поликрит подставил спину. Два Мизинца сиганул через улицу, взобрался на балкон третьего этажа, оттуда перескочил на следующий балкон. По его следу стучали пули, от жилого дома отлетали куски штукатурки и отделочной плитки. — Бежим! — Рахмани схватил лекаря за рукав. Они вдвоем припустили по тропинке. — Бежим, гиппарх нас догонит! Возвращаемся в убежище! Лекарь Ромашка не уловил момент, когда громадная туша перегородила им дорогу. — Живо, хватайтесь! — прогудел центавр. Человек из разбитого «Мерседеса» целился им вслед. Толик открыл рот, чтобы предупредить, но не успел, потому что Ловец выпустил еще одну молнию. Мужчина в пиджаке выронил раскалившийся пистолет и запрыгал, обнимая почерневшую руку. Они взгромоздились на широкую спину коня. — Снорри, сюда! — надрывался Ловец. — Быстрее, их там много! Они вызвали подмогу! Два Мизинца спустился по водосточной трубе, прячась за лежащим на боку автобусом, пересек проезжую часть и передал Зорана на руки Поликриту. Гиппарх тут же рванул обратно на стройку. — Сно-ррри! — истошный крик Ловца резанул Толику уши. Поликрит затормозил посреди бурьяна и ржавых трансформаторов. Водомер бежал следом, но как-то боком, все сильнее припадая на левую ногу. В проломе заводской стены, в трех десятках шагов от беглецов, стояли двое с винтовками. Саади развернулся на гладкой пластинчатой броне гиппарха и пустил брата-огня низко, чтобы поразить снайперам ноги. Ему не хватило секунды. Перед тем как стрелки начали корчиться в горящих штанах, Снорри поймал своей длинной спиной вторую пулю. — Положите меня… положи меня здесь… — Нет-нет, потерпи. — Рахмани с диким трудом удерживал вертикальное положение на спине несущегося во весь опор Поликрита. Обмякшее тело Снорри приходилось прижимать к себе изо всех сил. Несмотря на хваленую иноходь центавров, седока подбрасывало и швыряло из стороны в сторону. — Прошу тебя, потерпи! Там лучшие лекари, они тебя вылечат, — умолял Ловец, сам себе не веря. В голове его бушевал стригущий смерч. Этот смерч не сметал дома, но наносил не меньше разрушений. Рахмани тупо задавался единственным вопросом — за что их так возненавидели? — До… дом Саади, я… т-ты… — Молчи, молчи, не трать силы! Рахмани прижал к себе раненого, а сам изо всех сил вцепился в гриву центавра. В беде стало не до церемоний, из гривы повылезали перья и золотые нити. Поликрит мчался гигантскими шагами, практически не сбиваясь с богатырской иноходи. Несколько раз он легко перемахнул изгороди, пробежался прямо по капотам стоявших в пробке машин и сшиб остановку. — Тебе не все известно, дом Саади. — Два Мизинца с натугой выплюнул кровь. — Женщина-гроза гадала на меня, а я тоже гадал… на тебя… Это неважно. Я… я мечтал, что вернусь на Большую Суматру, я так хотел найти свою мать… я ведь знаю, что ее нет в живых, но я хотел… Больше он не сумел ничего сказать. Но Ловец понял и так, без слов. Снорри чурался замысловатых оборотов и телячьих нежностей, его детство прошло в страхе за жизнь, юность тянулась в клетке работорговцев, а в дальнейшем он сам пробивал себе дорогу, чаще — обманом и сталью. Снорри намеревался сказать своему другу Рахмани, что безмерно благодарен домине Ивачич за то, что выкупила его из рабства, и за то, что нашла средства отправить его на Зеленую улыбку. А дому Саади он благодарен за то, что на Зеленой улыбке, много лет назад, его встретили трансильванские колдуны и мучили его несколько месяцев в тисках. Зато после он научился прятать лишние, по меркам людей, конечности, научился изменяться и стал тем, кем стал, — лучшим вором в Брезе, предводителем гильдии… Снорри Два Мизинца не успел рассказать еще многое. О деньгах, которые он зарыл на берегу Кипящего озера, о своей сестре, которую не видел много лет. О старом водомере с Большой Суматры, которого он сумел переправить на Зеленую улыбку и прятал в подвале королевской крепости, и о том, что рассказал последний из выживших сородичей. Но Рахмани и сам догадывался, что на Суматре никого из племени людей-пауков не осталось, а может быть, их не осталось нигде… Снорри Два Мизинца, по прозвищу Вор из Брезе, последний из племени водомеров, умер. 23 Цена Нобелевки — Что такое «рак»? — спросила Марта. Последний час она сидела скорчившись, баюкая на коленях голову мертвого мужа. Зоран умер на рассвете. Рыжая девчонка с голыми ногами четвертый раз приносила чистую воду. Марта макала в воду обрывки скатерти и бесконечно обмывала осунувшееся лицо дома Ивачича, не желая признавать очевидное. — Рак — это… — Это готовая Нобелевская премия, полный чемодан денег. — В подвал с полной сумкой еды вернулся бородатый Аркадий. — Хотя… какой там, на фиг, чемодан! Три чемодана готовь! Тут на три Нобелевки хватит! — Аркадий, вы — выпили? — недоверчиво произнесла сестра Лена. Она, уже не робея вблизи своего огромного пациента, меняла центавру повязки. Гиппарх послушно вставал, ложился и держал кончики бинтов. — Что такое премия? — Марта поцеловала мужа в лоб. Старая колдунья, имя которой Рахмани никак не мог запомнить, разглядывала центавра, выпучив глаза. Иногда она справлялась с собой и принималась пилить непутевую внучку. — Я пьян без вина, — усмехнулся доктор. — Смотрите, что у меня есть! Жестом фокусника он выставил на стол чемоданчик. Внутри, в стеклянных капсулах, в прозрачной жидкости, скорчились три последыша. — Осторожно! — в один голос воскликнули Ловец и перевертыш. Рахмани одним прыжком очутился возле чемоданчика. — Не разбейте их! Вы не представляете, до чего коварны эти создания! Они будут притворяться мертвыми, а потом исчезнут за секунду. Если последыш тебя укусит, ты умрешь в течение суток… — Я же вам говорил, что нас не кусали. Они отказывались нас кусать. — Как ты их раздобыл? — Лиза сумела вынести. Мы как в воду глядели, спрятали их на онкологии. Наш корпус полностью опечатан, туда не подойти… М-да, Толик, Нобелевка нам очень не помешает. Похоже, мы остались без работы. — Ты не проболтался Лизе, где мы прячемся? — встрепенулся Ромашка. — От меня никто не узнает, — посерьезнел Аркадий. — Но утром надо что-то предпринять… Оцеплен не только корпус, я еле нашел работающий магазин, там всюду менты с собаками. — Нас пока никто не учуял, — довольно хрюкнула Кеа. — У Женщины-грозы хорошие снадобья. — Если нас здесь найдут… они пожалеют, — заявил Кой-Кой. — Сюда никто не войдет, пока я жив. — Поликрит тяжелым взглядом обвел сырые стены бомбоубежища. На металлическом столе тускло светили фонарик и две свечи. Невольные соратники расселись на жестких двухъярусных нарах. Периодически кто-то из мужчин вставал и крутил ручку ручного воздушного насоса. Где-то в темноте капала вода. Пахло резиной и сыростью. — Мне не нравится этот разговор, — прошептала Марта. — Я спросила вас: что такое рак? — Как можно умирать десять лет? — добавил Ловец. — И почему у вашего бывшего учителя нашли эту болезнь только сейчас, если он болен давно? — Никогда не слышал о такой болезни, — почесал затылок перевертыш. — Вероятно, она иначе называется на наречии британцев или пруссаков. Лекари наперебой стали предлагать свои варианты, но ни один не вызвал в памяти Ловца ассоциаций. — Я тоже не понимаю, — призналась нюхач. — Я знаю про чуму, про оспу и песчаную лихорадку. А чем так опасна эта болезнь? — Расскажите нам, — механическим голосом повторила Марта. Она короткими одинаковыми движениями баюкала мертвого мужа. Рахмани переглянулся с перевертышем. Они поняли друг друга. В неровном свете свечи Кой-Кой сделал жест, что-то вроде «время покажет». Да, подумал Ловец, время… ее спасет только время. В Марте словно что-то сломалось. С той минуты, как нюхач привела всю их тюремную компанию в старое больничное бомбоубежище, Женщина-гроза смотрела только на убитого супруга. — Рак — это вторая по смертности болезнь… Ромашка потер переносицу и заговорил. Он попытался уложиться в несколько минут. Аркадий помогал, как мог. Кой-Кой старательно переводил. Затем все надолго замолчали. — Верно ли я понимаю — вы боитесь этой болезни почти так, как мы боимся сахарных голов? — Скорее всего, мы боимся ее даже больше. У вас есть Красные волчицы, а раковые клетки не умеет убивать никто. — До вчерашнего дня не умели, — поправил Аркадий. — Где четвертый? — Рахмани пересчитал капсулы. — Ты говорил, что их четыре? Или их было больше? — Четвертый, с вашего позволения, находится в онкологическом отделении! — Аркадий, вы кривляетесь или в самом деле пьяны? — тихо переспросила сестра Лена. — Я счастлив. Может быть, я никогда не буду счастлив так, как сегодня. Я прошу прощения… я понимаю, что так нельзя говорить при покойниках, но… — Как случилось, что вы нашли лекарство? — Саади обтер мокрый лоб. В бетонной коробке становилось все жарче, вентиляция не работала. — Я прошу прощения, но это во благо… я обманул вас всех. — Толик Ромашка покраснел. — Да, я обманул, когда сказал, что мы заспиртовали всех личинок. В канале, который ты зачищал, помнишь — приходилось сдвигать кишечник, чтобы добраться?.. Да, в канале я обнаружил тогда не одного, а двух… уршадов. То есть я сразу и сам не понял. Я переложил эту дрянь в тазик, а пока Леночка промокала Аркаше лоб, я увидел, что их двое. Одного я сунул в дистиллят и запер… Рахмани ощутил, как внутри него, как внутри погибающего в буре корабля, один за другим рвутся канаты. Кошмары сегодняшнего дня не закончились, словно все небесные и подземные духи ополчились на него одновременно. Рахмани представил, что произойдет в городе, если последыш сбежал. Далеко не всегда последыши проявляли себя сразу. К примеру, в сухих районах Хибра за личинками никто не гонялся, они сами погибали от обезвоживания. Эпидемии случались крайне редко, а если и случались, то мудиры районов успевали вызвать ловцов. Таких, как Марта, таких как ее сестры-волчицы. Но здесь, среди миллионов ничего не подозревающих, наивных горожан… — Аркадий, теперь ты рассказывай. — Толик уступил трибуну коллеге. — Утром мы отвели коня… я прошу прощения — центавра в подвал, затем я отдал вам «жигуль», а сам сидел как на иголках. Все наши явились на работу, я еле дождался, пока шеф закроется на утреннюю маевку… Я вернулся в лабораторию и достал того, живого. Он бодренько так плавал в банке и, кажется, растолстел, стал еще крупнее. Остальные погибли, я проверил. Я завернул банку в бумагу, позвонил Лизавете, и мы вместе отправились в онкологию, к Жуховицкому. — Так Георгий Павлович был с вами заодно? — выпалил Толик. — Заодно, — вздохнул бородач, — заодно в том смысле, что он готов был хвататься за любую соломинку… — Ты молодчина! — подпрыгнул Ромашка. — Вы тогда пошли к Жуховицкому? Это же надо такое, я бы попробовал сперва поговорить с добровольцами… Извините, Рахмани. Жуховицкий — это наш профессор, золотой человек, он преподавал на втором и третьем курсах. — Ромашка принялся невнятно объяснять Ловцу и компании: — Он умирает… от рака, представьте. И лежит в нашей онкологии, и все понимает. Знает точно, сколько ему осталось. Говорят, он даже… одним словом, он умнее тех, кто его лечит. Хотя лечением это не назовешь. Операцию делать поздно, химию Жуховицкий переносит с большим трудом… — Так ты оставил в живых одного из последышей, чтобы сделать из него лекарство для вашего учителя? — подвел итог Рахмани. — Именно так, — поклонился хирург. — И мы его сделали. — Вакцину? Против рака? — оживилась вдруг Маргарита Сергеевна. — Это же надо годами проверять. — А я не призываю мне верить на слово. — Аркадий нисколько не обиделся. — Кстати, там, в отделении, кроме нашего дорогого Георгия Павловича, лежат еще человек двадцать, если не ошибаюсь… Они все здоровы. Или скоро будут здоровы. — Как вы это сделали? — подалась вперед Маргарита Сергеевна. — Приготовили вытяжку… А-а-а, простите, вы — медик? Нет? Тогда я постараюсь проще. Это оказалось не так уж сложно. Толик, я настаиваю, чтобы твое имя стояло первым, это была твоя идея. — Ничего подобного, — отмахнулся Ромашка, но Аркадий был непреклонен. — Ты разве забыл? Ах, всем известна твоя скромность. Но в данном случае скромность неуместна. Лизавета тоже помнит, она первая подтвердит. Это ты толкнул идею об использовании мертвых тканей в борьбе с раковыми клетками. Слышите — вот этот человек, который спас миллионы… Марта, не поднимая головы, быстро и напористо заговорила на языке империи. — Высокая домина настаивает, что миллионы ваших людей спас Зоран Ивачич, — почтительно перевел Кой-Кой. — Это правда, — заполнил паузу Саади. — Это правда, и я готов подтвердить ее в любом суде. — Это правда, — как эхо, повторила Кеа. — Как правда то, что уршады не могут навредить здешним людям. Я не могу это объяснить. Я чую, что все они смертельно ядовиты для уршадов. Мне думается, было бы полезно скрестить жителей четвертой тверди с каким-нибудь сильным племенем… — Но нельзя же всерьез воспринимать такую ерунду, — перебил нюхача Ромашка. Скорее всего, он просто не заметил, что Кеа ведет беседу. — Да, это я ляпнул на собрании кафедры или на дне рождения шефа, уже не помню. Да и вообще… Просто сказочка детская, про воду мертвую и воду живую. Ведь ясно, что это была болтовня, что невозможно убить опухоль трупным ядом… — Очень даже возможно, — отрезал Аркадий и победоносно задрал бородку. — Вы не дали мне договорить. Мы сделали вытяжку из яда живой личинки, это не помогло. Тогда я вернулся к погибшим личинкам. Лизавета сделала срезы, мы побежали к микроскопу… Ты бы видел, что там творится… Эта штука не жива и не мертва одновременно. То есть внешне — никаких реакций, полный ноль. Кровеносная система крайне примитивная, но вместе с тем — два сердца, нечто среднее между позвоночным и хордовым, зачатки жабр, интереснейший мозг. Мозг ненормально большой для паразита, плюс к тому — сложнейшая эндокринная система и ядовитые зубы. Ты не поверишь, у них клыки оказались, как у наших гадюк… — Я вас предупреждал, — напомнил Рахмани. — К счастью, укусить нас они не смогли, но яд получить я сумел. — А кто вам позволил хозяйничать в чужом отделении? — спросила Лена. — А я и не спрашивал. Мы обо всем договорились с Жуховицким. Профессор надиктовал на магнитофон и письменно подтвердил, что это его собственный рецепт, и никто, в случае смерти, не виноват… Тихо! Далеко наверху залились лаем собаки. — В одиннадцать утра мы сделали анализы, включая узи. Кровь еще не готова, но… Жуховицкий здоров. — Обалдеть, у нас дядя Лешечка год назад помер от рака легкого. Вот бы вы год назад явились, верно, бабулечка? Маргарита Сергеевна пожала плечами. Она разглядывала центавра. — Его застрелили, — ровным голосом заговорила Марта. — На вашей Земле он не причинил никому зла. Он собрал состояние в тридцать миллионов. Он готов был все золото отдать мудрецам четвертой тверди, ради спасения его народа. Зоран жил среди людей, которые могли его убить за ношение креста. Но его пристрелили люди, носящие кресты. Они убили беспомощного, обескровленного, слабого… — Кому вы намерены мстить? — осторожно спросил Ромашка. — Его убили, — повторила Марта. — Он не сделал им ничего плохого. Он был счастлив, когда увидел кресты на соборах. Всю жизнь мой супруг собирал деньги, чтобы нанять войско. Что я сказала вчера, воин? Ты помнишь мои слова? — Ты говорила, что сама закроешь глаза своему мужу и что у него не будет одного уха. — Ты видишь — нам никуда не уйти от кармы… Но что я слышу и вижу теперь? Я слышу и вижу, что предсказанное сбывается наоборот. За смерть моего мужа получат премию. Снорри взял себе пулю, которая метила в тебя, Рахмани. Кто из нас еще должен погибнуть, чтобы всем обиженным вернули дома? Кто еще должен погибнуть, чтобы вскрылся хоть один Янтарный канал?.. Больше всего на свете Саади хотелось преодолеть три шага, отделявшие его от единственной звезды его жизни, и обнять ее. Но никогда еще три шага так легко не превращались в тысячу гязов… Неожиданно в бетонной тишине поднялась та старая седая женщина, имени которой он никак не мог запомнить. Вряд ли она изучала официальный язык империи, который на планете Земля сильно смахивал на древнегреческий, она никак не могла понять, о чем плачет Женщина-гроза. Но она каким-то чудом поняла. — Будет вам… ваш канал, — объявила она. — Мы скоро, до зоопарка и назад. Юлька, накинь куртку, ночи холодные! — За-зачем вам в два часа ночи зо-зоопарк? — От волнения Ромашка начал заикаться. — А где я еще телку черную найду? — Бабушка улыбнулась как-то нехорошо. — А за-зачем телка? — Так силу у ней высосать. Тебе не понять, ты таблетками лечишь да ножиком режешь. Только дайте кто-нибудь ножик. — Такой подойдет? — Кой-Кой протянул загнутое серповидное лезвие. — В самый раз. Не худо бы нас и проводить, а то, не ровен час, лихие люди наскочат, а я вроде как срок отбываю… — Зачем вам нож? — Аркадий, как завороженный, разглядывал голубые сполохи на лезвии перевертыша. — Как зачем? — изумилась бабуля. — Так ведь Юлечке-то, перед тем как в пасть целовать телку-то, ее сперва зарезать надо, хе-хе… 24 Бабушка и внучка — Может быть, мы, это, утром как-нибудь найдем вам корову? — Ни хрена ты не найдешь. Я знаю, где взять то, что нам нужно. Пойдете со мной или нет? — Я пойду с ними, — внезапно вызвался Поликрит. — Дайте мне хотя бы ночью посмотреть на звезды, иначе я скоро превращусь в черепаху. Я уже сутки прячусь! Никогда я не прятался от врага… — От врага? — подняла бессонные глаза Марта. — Ты признаешь, что нас окружают враги? Да… совсем недавно и я верила, что нас тут ждет добрая мать… Никто не стал спорить. Рахмани счищал с рук ржавчину. Вместе с Кой-Коем они похоронили Снорри по обычаям его племени, соблюсти заветы оказалось несложно. Завернули тело в подручные материалы, прикрепили груз и скинули на дно канала. Саади не знал, какие тонкости они упустили и какие молитвы полагалось прочесть. — А вот и здорово, — неожиданно воспряла бабуля, когда ей перевели слова гиганта. — С тобой, милый, хоть на край света. Особливо ежели прокатишь с ветерком! — Бабу-у-ля… — Юля от изумления наступила на ногу перевертышу. Кой-Кой деликатно перетерпел. — «Бабуля, бабуля»! — язвительно передразнила Маргарита. — Как тебя мне на руки придурочная мать твоя скинула, так уж двадцать лет — бабуля. Кто просил бучу такую затевать, а? Мне что теперь, как уголовнику какому, до могилы под кустом прятаться? Ладно уж, не реви, с тебя какой спрос?.. Но Юля пропустила брюзжание бабушки мимо ушей. — Что такое зоопарк? — осведомился Рахмани. — А, так это зверинец! Неужели поблизости нет ни одной коровы?.. — Там есть, я знаю точно, — ухмыльнулась ведьма, — телочка, правда, не наших, заморских кровей, да и то сойдет. То ли як, то ли тур, хе-хе… — Бабуля, почему ты мне никогда не говорила, что ты?.. — А что я? Я золото из дерьма добыть не могу, — окрысилась бабушка. — Если я что и могу, так не в коня корм. Чему меня бабка научила, промеж подзатыльников, то и помню. Оно вам надо, молодым? Мать твоя, помнится, еще соплячкой была. Сяду, усажу ее перед собой, заведу о прошлом речь, о бабушке ее, покойнице, о дарах ее, о напастях рода человечьего… и что? Что ты на меня уставилась? Сидит твоя мамка смирно, помалкивает, вроде как меня слушает, а из школы вернется — и за свое! Мол, опиум для народа все мои наставления, мол, отвали от меня, мне вон устав комсомола учить надо. — Можно, я тоже с вами? — поднялся Ромашка. Саади в неверном свете свечей показалось, что лекарь покраснел. — Мало ли что случится, я все-таки врач. А вот вам бы идти не стоило, — стал он хмуро выговаривать Поликриту. — Переведите ему, пожалуйста. Раны кровоточат, швы не затянулись, после антибиотика организм ослаблен… — У меня ослаблен? — Центавр, не вставая с пола, оторвал от стены двухъярусную койку и завязал ножки узлом. — Кошмар… — Аркадий схватился за голову. — Вас посадят. — А что потом? — впервые подключилась к разговору Марта. — Я слышала о мессах с животными, они действительно дают силу посвященным… Но что вы будете делать потом? — Есть несколько гиблых местечек, так их зовут в народе. — Маргарита Сергеевна закурила, невзирая на жалобные протесты нюхача. — Если Юльку удастся до первых петухов посвятить, проковыряем мы вам Янтарный канал… — И где такое ближайшее местечко? — спросил Аркадий. — Да вон хотя бы… напротив Эрмитажа. — Давайте не будем размазывать манную кашу по тарелке, — чужим хулиганским тенором резюмировала Кеа. — Если мы завтра не скроемся из города, я чую, что нас всех ждут неприятности. Даже не хочу портить вам аппетит, описывая, какие именно. — Что такое Эрмитаж? — деловито спросил Саади. — Это арсенал или торговая фактория? — Я полагаю, это франкийское слово. Либо прованское, как выразились бы у вас, на Зеленой улыбке, — величественно сообщил Кой-Кой. — Я полагаю, это красивый дворец. — Ты угадал, — засмеялась Юлька. — Там раньше жили цари. Теперь там музей. — А куда переехала династия? — Как всегда, нюхач спросила не о том. — А… цари-то? Вроде последнего царя расстреляли. — Рыжая ведьмочка сообщила об этом так, точно речь шла об убийстве базарного вора. — Рас… стреляли? — Саади замер, пережевывая жесткое, колючее слово. Слово имело вкус ржавых кладбищенских лопат. — Мне кажется, нам стоит поторопиться. Пока корову не прирезал кто-то другой. — Рахмани, иди с ними, я побуду одна. — Марта погладила Ловца по щеке. — Не бойся за меня, сюда никто не войдет. Ночами они трясутся в своих запертых квартирах… Вопреки опасениям Аркадия никто не сторожил ночью территорию института. Только в окнах хирургии горел свет, и рычали внизу санитарные машины. Оба телефона — и Толика, и Аркадия — разрывались от звонков. Хирурги договорились никому не отвечать, даже на бравурные послания профессора Жуховицкого. Весь коллектив вчерашних раковых больных, в полном составе, отбыл на обследования в профильный институт… — Вы тоже отключитесь, — сказал Ромашка девушкам. — Леночка, никому, даже эсэмэс, никому! Они только этого и ждут. Через ограду зоопарка лезли в три приема. Затем долго вскрывали замок на воротах, чтобы впустить центавра. Затем дружно вязали подоспевших сторожей. Те не особо и сопротивлялись, стоило Поликриту подержать их вверх ногами. Маргарита Сергеевна уверенно потащила внучку к круглому загону. Внутри сонно дышали крупные темные фигуры. Рахмани слышал, как у младшей ведьмы стучат зубы. Он слышал, как Толик Ромашка снял куртку, накинул девушке на плечи и как рыжая жрица благодарно прислонилась к нему. Ненадолго, потому что бабушка уже сварливо покрикивала с той стороны решетки: — Слушай, дуреха, по памяти тебе читаю, не сбиться бы… «…Надо раздеться нагим, обмазаться желчью и перьями, затем взять в полнолуние черную телку с пятном во лбу, отвести ее на пустошь, меж четырех камней… затем ждать, когда планеты построятся в одну линию, и зарезать телку заговоренным ножом, строго по вене, чтобы кровь стекала полумесяцем… Повернув телку мордой к закату, к черноте, ждать ее последний вздох, поцеловать в губы и запечатать ртом пасть ее, пока сила не войдет… После убийства есть меньше минуты, дабы удержать и направить ауру на нужного смертного…» — И что… что потом? — Девушка сглотнула. Она не в силах была отвести глаз от черного холмика возле яслей с сеном. Там мирно жевала сено телочка с высоким горбом на спине. Невинный ребенок, которого ей предстояло зарезать. Юля представила, что ей придется целовать в губы мертвую корову, и ей стало худо. Но ненадолго. На самую короткую секунду. Потому что в следующую секунду она поймала на себе цепкий взгляд этого страшного мужчины с платком на лице. Рахмани, или как его там. Кажется, он знал про нее все. Кажется, он знал даже то, что ее напугала будущая смерть незнакомой коровы. У Рахмани были красивые выпуклые глаза, он здорово походил то ли на араба, то ли на кого-то еще с юга. Да, он определенно был иностранцем. Арабом или евреем. Или даже африканцем, только почему-то не черным. — Мне что, догола раздеваться? — Ой, мало тебя, дуру, мужики разглядывали! — язвила Маргарита Сергеевна, стягивая с внучки тряпки. — Рахмани, это правда? — настала очередь Ромашки стучать зубами. — Что правда? — Все это… Ночь, Питер, зоопарк, самка этого бизона, или кто он там… То есть я, конечно же, все понимаю, но… — Но не веришь? Посмотри туда, на фонарь. На перекладине фонаря Поликрит по ранжиру развесил троих связанных сторожей. Крайней справа он повесил овчарку, предварительно замотав ей пасть. От шума в округе проснулись даже те обитатели клеток, которые привыкли ночами спать. Вокруг хрюкали, мычали, повизгивали и шипели. Во мраке, там, куда Маргарита увела внучку, что-то происходило. Неясное шевеление, шепот, скребущие звуки. — Рахмани, пожалуй, я выпущу всех, кто не опасен, — рассудил центавр и принялся срывать замки с клеток. — Я верю, я вам верю. — Лекарь не мог усидеть на месте, то оглядывался назад, то взлохмачивал на голове волосы, то принимался вышагивать туда-обратно по ночной аллее. — Я вижу, твой друг — это такое доказательство, трудно не заметить, но… целовать корову? А если я, к примеру? То есть, что произойдет, если каждый, а? — А каждому не дано, — рыкнула из мрака Маргарита Сергеевна. Позади нее белая гибкая фигурка спешно натягивала одежду. — Каждый не осилит. Ты бы мог осилить, доктор… — Она выбралась из загона, остервенело стряхивая с кроссовок налипший навоз. — Вся беда ваша, что ни в кого не верите… Матерь вашу, кто жирафа выпустил? Он же сдохнет! Юля, покачиваясь, добралась до скамейки. Там ее вырвало, очевидно, не в первый раз. — Стой, стой, ты ее пока не трожь! — Маргарита Сергеевна перехватила лекаря поперек живота. — Дай ей, милок, маненечко отсидеться. В ней сейчас такое бушует, ого-го! — И… что? Она теперь ведьма? — Во дает! — хлопнула себя по бедрам старушка. — Да ты, часом, не финн? Тугой ты какой-то, братец. Она ей всегда и была, только заперта уж больно. — А теперь она?.. — Да как была бабой, так бабой и останется, — не слишком деликатно подвела итог Маргарита Сергеевна. — Мужиков меньше любить не станет, если ты об этом печешься, доктор ты наш. — Я как раз вовсе не об этом, — засмущался Ромашка. — А я как раз об этом. — Маргарита строго взяла его за пуговицу. — Только ты запомни, Гиппократ. Хоть раз попрекнешь ее, что путанила, — проказу нашлю. Это я умею… Господи, кто там меня за ногу держит? Потрогав Маргариту волосатым носом, мимо деловито пробежал муравьед. Небольшая стая кенгуру энергично обгладывала кусты у проходной. — Бабуля, как тебе не стыдно? Что ты несешь? — пришла Юля, почерневшая, с кругами под глазами, с ног до головы вымазанная в крови. — Не смотрите на меня, слышите?! Нечего на меня смотреть. Ой, кошмар какой, я вам всю куртку испачкала… Ой, я вам завтра же новую куплю. — Завтра у вас не получится. Маргарита с наслаждением закурила. Подле нее на скамейке устроились две мартышки, на газоне пощипывал травку верблюд. В распахнутые ворота зоопарка гуськом устремились страусы. Где-то вдали Поликрит продолжал войну за права животных. Рахмани поймал взгляд старушки, и вдруг между ними возник мимолетный контакт. Он увидел то, что видела опытная колдунья, легко бредущая по краю, между «сейчас» и «скоро». Он увидел, что «завтра» у новообращенной ведьмы и хирурга действительно не будет, и новую куртку Ромашке покупать уже некогда. Потому что завтра их обоих ждет Великая степь. 25 В поисках чести Рахмани забылся в тревожной дреме, в самом ненавистном из всех видов сна, которыми он владел. Именно так — владел, поскольку опытный Ловец Тьмы не ждет благословенного отдыха или пробуждения, он сам управляет телом и духом. Однако именно в таком, смутном, нервном безвременье ему проще всего удавалось разорвать стены бытия. Вот и теперь, стоило влажным царапинам на потолке подвала закружиться в балете, как Ловца подняло и понесло. Рахмани обрадовался, поскольку впервые за время пребывания на четвертой тверди он ощутил близкое присутствие Учителя. Слепой старец ждал его нынешнего, сорокалетнего, и одновременно общался с тем, юным девятнадцатилетним Рахмани Саади, совсем недавно вернувшимся из первого похода… — Учитель, я виноват… Молодой воин и седой старец, с нарисованным на лбу глазом, молча стояли возле открытого сундучка. — Учитель, я не довез Камни живыми. Я потратил год, но не выполнил ваше поручение… — Ты все сделал верно. Камни пути не живут долго. Пойдем прогуляемся, сегодня прохладный день. Они поднялись наверх, по пробитым в скале ступеням. Выбравшись за ограду храма, Слепой старец уверенно направился в сторону мельницы. По пути он, не напрягаясь, легко обходил играющих в песке детей, перешагивал дремавших собак и всякий мусор. — Но… я надеялся на шестнадцатый огонь. Я надеялся, что шестнадцатый огонь оживит Камни. Ловец Тьмы с болью и теплой усмешкой узнал себя в пылком девятнадцатилетнем юноше. Он еще не носил на лице повязки, был уже в плечах и стремительнее в решениях и шаге. — В этом году еще не было грозы, — ответил пожилой жрец. — Если шестнадцатый огонь спустится на землю, мы непременно об этом узнаем. — И тогда Камни оживут? — Необязательно. — Учитель шагал вдоль обочины, поглаживая открытой ладонью налитые колосья. — Но мы будем ждать. Мы ждали долго. Мы — ничто, по сравнению с потоком вечности. — Но ведь империя Кира всемогущего… — осмелился возразить Рахмани. Старец рассмеялся, сунул руку в сумку, кинул ученику крошечную походную чашку из красной глины: — Нагнись к реке, наполни ее водой. Рахмани подчинился, недоумевая. — Стало ли воды в реке заметно меньше? — улыбаясь, спросил Учитель. — Нет… незаметно. — Теперь вылей воду обратно. Ты слышал плеск? — Нет, Учитель. Слишком громко стучат колеса у поливочного ворота… — Наша маленькая речка — это история, — устало кивнул Учитель. — А капля воды, которую ты добавил, — это великая империя Кира всемогущего, нашего славного царя и полководца. — Но в таком случае… — Юноша замялся, подыскивая слова. Саади внезапно стало слишком сложно выражать мысли и эмоции. Маленький понятный мир в очередной раз стал на ребро и сверкнул новыми, непознанными гранями. После периодов учебы всегда происходило именно так. Но иногда особенно остро. Иногда достаточно было одного краткого разговора с Учителем, чтобы вселенная встала на дыбы. Например, как сегодня. Ловец Тьмы тоже напряженно ждал ответа. Ждал ответа от себя самого, отставшего на двадцать лет. Одноглазые старцы ничего не делали просто так. Если Учитель задумал пригласить его к разговору столь удивительным образом — значит, это было угодно Ормазде и сделано к славе и укреплению Храма. — Договаривай, — улыбнулся Учитель. — Ты хотел сказать, что если Кир всемогущий, величайший властитель древности, — ничто по сравнению с рекой времени, то какой смысл в наших поисках и нашем учении, так? — Прошу меня простить, Учитель. — За что же ты просишь прощения? Я весьма рад, что сын почтенного Саади делает столь быстрые успехи в постижении бытия. Мы как раз подошли к очень важному моменту. Мы подошли к развилке, Рахмани. Рахмани на всякий случай огляделся. Никакой развилки не наблюдалось. Они все так же неторопливо брели вдоль зреющих полей и шумной реки. Навстречу проезжали крестьяне на мулах, на винторогих, на высоких телегах, и никто из них не обращал на странную парочку внимания. Ловец Тьмы испытал неудобное, странное чувство, словно наглотался терпких лечебных грибов или был укушен личинкой гоа-гоа-чи. Одновременно он слышал храп Поликрита, посапывание Кеа, слышал запахи подземелья, невидимую капель и молитвенное бормотание Марты. Одна часть его зависла в мире Земли. И тут же, не напрягаясь, он ощущал ласковые поглаживания Короны, удары насекомых, слышал мычание разомлевших коров и четкий, даже въедливый порой, голос старшего из жрецов. По пыльной дороге прогрохотали три арбы, набитые крестьянами, но никто не взглянул на мужчин в белом. Слепой старик и юноша будто стали невидимы. — Развилка, на которой сложили головы несметные орды воинов, и сколько еще сложат… — печально произнес Учитель. — На первый взгляд, наш выбор кажется очень простым, хотя и жестоким. Человек может свернуть на путь веры. Что из этого получается, ты видишь каждый день на примере нашего великолепного султаната. Вера, и никаких рассуждений, никаких поисков истины. К чему искать истину, если ничтожному муравью она все равно недоступна? Так рассуждают не только последователи Милостливого, но и папские прелаты на Зеленой улыбке. — Но ведь… Но ведь мы тоже верим в Ормазду, Учитель. Верим в священный огонь и поддерживаем все его виды. Верим в светлое и темное воплощение Премудрого, без борьбы которых не рождалась бы жизнь… — Тебе предстоит еще много учиться. Скоро мы отправим тебя на Зеленую улыбку. Ты поедешь в Рим и поступишь на службу к одному из прокураторов. Прикрой рот, оса залетит! Рахмани испуганно клацнул зубами. В который раз он забыл, что Одноглазый слепец видит намного лучше его. Но неудивительно, что от таких речей челюсть отваливается! — Мы устроим так, что тебя возьмут на службу. Ты не станешь скрывать, кто ты такой. Но в одном ты обманешь их. Ты скажешь, что разочарован в нашей религии. Ты скажешь, что разочарован во всяком поклонении, любой вере, и хочешь посвятить жизнь служению светской власти. Ты скажешь, что наивысшей светской властью на всех трех твердях ты считаешь императора Рима… а это так и есть, собственно. Здесь тебе даже не придется лгать. Ты будешь всегда повторять, что только Священная империя способна покончить с распрями и кровопролитием. Только она способна примирить Хибр и Великую степь. — Учитель, я полюбил девушку… — Ты счастливый человек, тебе улыбнулся ангел. — Она принадлежит к народу страны Вед. — Тебе повезло дважды. Ты встретил счастье вдали от дома, теперь у тебя есть мечта. — Она колдунья из рода Красных волчиц. — Это замечательно, она умеет отгонять злых духов. — Учитель, ее страна находится на Великой степи… — Но ты отправишься учиться на Зеленую улыбку. Теперь ты богат, мальчик, но в университетах Зеленой улыбки полно богачей. Там ничего не сделаешь без дружбы. Ты отвезешь письмо к одному уважаемому другу в Рим, он посодействует. — Но, Учитель… — Ты надеялся, что я поговорю с твоим отцом, и он отменит свое решение? Или ты хотел напомнить, что ты ходил в Гиперборею, в проклятый город, и добыл для нас Камни пути, а потому не можешь считаться ребенком? Старец хмурился, но Саади видел его добрую усмешку. — Ты должен учиться, ты слишком мало знаешь. Мир становится широк для нас. Благодаря деньгам, которые ты привез, мы сможем послать в университеты пятерых лучших юношей. Они вернутся и понесут просвещение в народ Ормазды. Но ты… ты не вернешься. В Риме ты приложишь усилия, чтобы вступить в один из тайных орденов. Ты притворишься, что примешь их веру… Да, это я говорю тебе, мальчик. Ты пойдешь на обман во имя нашего процветания. Ты станешь их лучшим агентом и будешь выполнять все приказы ордена. Они сами помогут тебе окончить один университет и поступить в другой… — Но зачем? Ох, простите, Учитель, я не должен был так спрашивать. — Нет, должен. Ты имеешь право знать. Нам выгодно, чтобы на Зеленой улыбке держалась власть римского императора. Если верх возьмут доминиканцы или августинцы, может разразиться война с султанатом Хибра. Мы не должны допустить войны. — Я понял, Учитель. Я выполню волю отца… Я всего лишь хотел сказать, что обещал своей девушке, что три года спустя, по счислению Великой степи, найду ее в стране раджпура. Я обману ее… — Ты смешишь меня, мальчик. Слушай же снова. Одни станут кричать тебе, что все сущее происходит по воле Всевышнего, как бы ни звучало имя его. Другие, в укор первым, станут кричать, что человек сам ткет и сам зашивает дыры на своей судьбе. И те и другие наврут тебе. Есть серая паутина, больше ничего нет — вот верный ответ. Сто тысяч нитей связывают меня с тобой. Сто тысяч нитей связывают тебя с твоей Красной волчицей. Теперь скажи, разве можно оборвать сразу сто тысяч нитей? — Учитель, я выполню вашу волю, — склонился кудрявый воин. — Но меня беспокоит… — Я знаю. — Старик потрепал юношу по плечу. — Тебя беспокоит платок, который всегда носит на лице твой отец. Потому что тебе предрекли, что ты тоже встретишь Продавца улыбок. — Да, Учитель. Отец мне это сам говорил. Второй раз мне это сказала цыганка, когда в городе останавливался табор. В третий раз мне это сказали русские волхвы, когда я был в Гиперборее… Они сказали, что мне предстоит получить оружие, от которого невозможно отказаться и которое принесет мне много печали. Что мне делать, Учитель? Ведь вы говорили, что ход судьбы можно изменить… — Предположим, что твой отец прав, и волхвы руссов верно прозревают грядущее. Что же тебя пугает? Ты боишься применить грозную силу против негодяев, или ты боишься, что не сумеешь отличить негодяев от добрых людей? Или… — Учитель впервые замялся, подыскивая нужные слова, — или ты боишься, что сам пострадаешь, вместе с дурными людьми? — Нет, Учитель. Я боюсь не за себя. Вы так много сделали для меня, но… в долгом путешествии я увидел такое… — Ты увидел, что истина и честь, которые мы, поклонники огня, почитаем за высшее благо, смешны и глупы в глазах других людей? — Да, — едва слышно выдохнул воин, — теперь я боюсь покарать невиновных. Мой отец быстро состарился, он почти не выходит из дома. Неужели, чтобы распугать шайку воров, приходится платить такую цену? — Я говорил с твоим отцом. Он усыхает, но не из-за того, что показал улыбку разбойникам. Твой отец открыл лицо в диване, перед визирями и муссафирами султана. Он сделал это от безысходности, чтобы спасти тебя и других. Он поступил, как раненая олениха, которую загоняют на обрыв охотники. Он открыл лицо, ожидая справедливости, но справедливости не последовало. Наступил великий страх. Да, нас оставили в покое, но зато казнили и упрятали в зиндан всех тех, кому твой отец показал улыбку. Сместили сборщиков податей, судей и начальника дворцовой стражи. Как можно ответить, пострадали негодяи или добрые люди? И Слепой старец уверенно пошел по дороге, касаясь ладонью налившихся колосьев. — Клянусь, я найду ответы, — пообещал юный воин. — Клянусь, я найду для народа парсов живой Камень пути и открою Янтарный канал на четвертую твердь. Тогда мы точно узнаем, что такое истина и что такое честь… 26 Зов Уршада — «…И в этот день надо, чтобы было солнечно. Следует встать в старой части дворца, по-над мостиком через канавку, как указано красной точкой в плане, и ждать, покудова тень от шпиля не упадет на противоположный берег канала и не прочертит острой полосой фасад…» — О каком шпиле речь? Тут полно всяких шпилей! — Толик Ромашка подпрыгивал сзади, пытаясь разобрать каракули в рукописной тетради Маргариты Богушар. — Да тихо ты, не мешай! — Рыжая колдунья в шутку шлепнула хирурга по уху. — «…и тогда, ежели верно зрить под солнце, то промеж канальцем и вторым домом слева отворится жерло улицы незнаемой, неназванной, строго по лезвию тени от шпиля… А ежели поспешить мост пересечь, да на той стороне оборотиться, да свернуть вдруг назад, так словно преграду в зеркале одолеешь…» — Теперь стойте смирно, вы нам больше не помощники. — Маргарита Сергеевна крепко схватила внучку за оба локтя. — Мы теперь попоем маленько, солнышко притянем… Они запели. Вокруг начала собираться толпа. Взбудораженные граждане прикладывали ладошки к козырькам и просто ко лбу, указывали друг другу на непонятное природное явление. Самые эрудированные ответственно сообщали о природных феноменах, другие клялись, что не обошлось без мистики. Все тени ложились в четкую линию, кроме одной. Одна из незаметных башенок на Миллионной вытягивалась хищным острием в обратную сторону, словно стремилась дотянуться до Невы. С водой в канале тоже творились чудеса. Волнистая поверхность вдруг застыла, натянулась, будто сверху плеснули сырой нефтью. Рябь от порывов ветра больше не тревожила глубину. Как раз в том месте, где странная тень разрезала фасад дома, из глубины, навстречу солнцу, неторопливо поднималось нечто, похожее на жерло смерча, на медлительный водоворот. Туда хотелось смотреть бесконечно, нагибаясь над перилами все ниже и ниже… — Что же дальше? — зашмыгала носом сестра Настя. — Дальше… дальше все будет хорошо. — Рахмани беспомощно переглянулся с центавром. Он не мог подобрать нужных слов. Особенно когда видел женские слезы. Он даже сам не ожидал, что, оказывается, стал таким… таким сентиментальным. — Мы сделали все, что смогли. — Боги непременно повернутся к вам лицом, — подтвердил Кой-Кой. Он тоже не знал, что сказать. — Вы уходите навсегда? — Аркадий хмуро смотрел на воду. Вода в канавке меняла цвет с грязно-бутылочного на черный, в ней уже всплывали, уже скручивались янтарные искорки. Черная тень от шпиля, казалось, обрела рельеф. Дома подались в стороны, пропуская невидимую силу. Бабушка и внучка пели все быстрее и притоптывали на месте. Марта, скрипя зубами, в третий раз накладывала на всю компанию формулу невидимости. На Миллионной улице собралась порядочная толпа, многие щелкали камерами, другие бегали от группы к группе, настойчиво выспрашивая, кто должен приехать. — Навсегда ничего не происходит, — серьезно ответил Кой-Кой. Он первый перемахнул перила и, брезгливо охая, спустился к темной маслянистой воде. — Женщина-гроза, кажется, канал открыт. Рахмани оглянулся на шпили, на желтую Корону, на серую власть угрюмого гранита. Он подумал вдруг, что почти привык дышать отравой. Привык встречать глаза, похожие на пыльные стволы мушкетов, в которых давно не водилось пороха. Сталь и замки мушкетов пропитались ржавой тоской и ленивой плесенью. Он внезапно подумал, что чертовски устал от этих лиц. Что существует наверняка странное раздвоение, раздвоение и в душе, и в самом отравленном воздухе. Потому что… Он привязался к этим сердитым, к этим замечательно-теплым, недоверчивым, злобным, радушным и милым людям. К их чудовищным обычаям. Но возненавидел священную четвертую твердь. Кажется, именно это прошлой ночью пытался втолковать бородатый хирург. Что якобы у руссов древняя священная традиция — обожать сирот, пьяных, больных на голову и кандальников и при этом истово ненавидеть государство. Такой уж здесь уклад. — Ну что, я… — при свете дня Ромашка стал выше ростом, — у меня теперь куча денег, но снова негде жить. И на работу никто не возьмет. Смешно, правда? — Обхохочешься, — икнула Кеа. — Эй, меня кто-нибудь возьмет на руки? Я ужасно боюсь здешних рыб, они наверняка ядовитые… — А что, если ему пойти с нами? — озвучила общие сомнения Марта. — Раз он сумел извлечь лекарство даже из сахарных голов… Вам ведь нужны другие сахарные головы? — Я не могу, — заторопился Аркадий, — у меня жена, дети. Толик, на твоем месте я бы рискнул. Такое один раз бывает… — Я? Я даже не знаю. — Ромашка словно очнулся ото сна. — А разве мне можно? — Ты же кричал, что сам готов ловить уршадов, — напомнил Рахмани, — и меч ты вроде бы держать умеешь. — Деревянный, — засмеялась сестра Настя, — им деревянные на турнирах выдают. Ой, кажется, милиция едет… По набережной, вращая мигалками, пробирались две патрульные машины. Поликрит скрипнул зубами и подкинул на ладони свою любимую пудовую гирю, найденную в подвале института. К гире была примотана свежая цепь. — Ахтунг, ахтунг, в воздухе Покрышкин! — весьма в тему выступила Кеа. — Уважаемый гиппарх, ты ведь не станешь затевать драку на прощание? — Лекарь, а что тебя держит здесь? — Перевертыш оглянулся на Марту. — Сахарных голов становится все больше, а таких… Красных волчиц, как домина Ивачич, — все меньше. Очень мало тех, кто умеет находить и убивать уршадов. Что будет с нами, если мерзкие твари возьмут верх? Они уничтожат всех… — А что можем мы? — тихо спросила рыжая Юля. — Мы? — как бы невзначай уточнила Марта. — Кто это «мы»? Поликрит передал Кой-Кою через перила сундук и два мешка, доверху забитые ценностями четвертой тверди. Там было все, что сумели прихватить в больнице, милиции и прочих «приятных» местах. — Если Толик… ну, короче, мы так думали… — Рыжая Юля опустила глаза. — Мы думали, что вместе. Если вы нас не возьмете, мы бы уехали, все равно куда. Мне тут не жить, найдут. — Найдут, уже ищут, — согласился Аркадий. — Вы просто не представляете, какую кашу заварили. Всю вашу компанию обозвали террористами, портреты развесили… Все мое спасение — в Нобелевке. Толик, привози скорее еще уршадов, и потолще. Впервые в жизни при слове «уршад» Ловец Тьмы улыбнулся. — Дуреха ты, — сплюнула Маргарита Сергеевна. — И ты, Толик, уж прости за прямоту, бестолковый какой-то. И кто тебя в хирурги только принял, тормозного такого? Неужели непонятно — берут вас, берут обоих, да только не захребетниками. Тащите сюда побольше червяков этих, против заразы, коль не берет нас ихняя напасть. Может, вакцину какую из них накрутите, столько людей при смерти от заразы этой лежит, миллионы небось… — А ты бабуля? Как же ты? Вдруг тебя снова?.. — не договорила Юля. — В тюрьму назад не пойду, — хихикнула ведьма. — Кому-то надо ваш Янтарный канал охранять. Мне Марточка, храни ее всякие боженьки, камушков ценных отсыпала. Я на них паспорт новый справлю и комнатку здесь поближе прикуплю, чтобы за водой приглядывать, хе-хе. — Мы не ошиблись. — Саади накрепко примотал тюк с телом Зорана к широкой спине центавра. — Я только сейчас увидел главное. Мы не ошиблись. Я вернусь к Учителю и скажу ему, что нашел спасение. Я скажу ему, что на Земле никто не боится уршадов. Что мы привезли с четвертой тверди неуязвимых знахарей, они выловят всех убийц и увезут к себе… — А еще мы пришлем вам лекарства, — воспрял Толик, — антибиотики, лампы, генераторы, насосы… Аркадий, что еще? Бородатый Аркадий скептически покачал головой: — Ты один собираешься накормить три планеты? — Да уж, ты тогось, — покрутила у виска Маргарита Сергеевна. — Видать, по башке друг дружку много деревяшками лупите. Не надо это, рано пока… Уж больно мы разные. Ты погляди, чего за пару дней натворили! — Черт, до меня только сейчас… Ведь если вы сейчас уйдете, никто не узнает, что все это правда! — закончил Аркадий. — Слышите?! Нам ведь никто не поверит! — А зачем кому-то что-то доказывать? — тихо спросил центавр. — Мы можем сюда вернуться. Наши женщины могли бы здесь рожать, но… — Но их бы любили тут, почти как любят нюхачей, — хохотнула Кеа. — Из нас двоих выйдут неплохие чучела, гиппарх. Но гиппарх уже не слышал. Он без единого всплеска погрузился в сияние янтарных блесток. — А что нам делать? Набрать воздуха? — шмыгнул носом Анатолий. — Ноздри зажимать? Рахмани незаметно кинул взгляд вниз. Так и есть: перед тем как прыгнуть, хирург Ромашка и маленькая волчица Юля неосознанно взялись за руки. Так берутся за руки дети, даже когда их никто не просит. Потому что маленькие дети еще помнят, как говорить без слов. Воин встретил темный взгляд Женщины-грозы, и они поняли друг друга. Четвертая твердь нуждалась в серьезном лечении, но ее еще можно было спасти. — Оглянись, воин. Он оглянулся. Их заметили. Формула невидимости ослабла, как слабеет любая магия вблизи Янтарного канала. На набережной собиралась толпа. — Воин, их много. Их тысячи. — Я вижу, Женщина-гроза. — Когда убили Зорана, ты пожалел их. — Да, и ты знаешь почему. Вместо одного раскаявшегося сатрапа им прислали бы другого, гораздо более злобного. — Ты, как всегда, выбрал верный путь. На набережной образовался затор. Кто-то спрашивал, что за картину снимают. Другие со всех точек фотографировали. Из автобусов бегом спешили туристы. — Путь выбирает нас, Женщина-гроза. — Саади кинул взгляд вниз, в темный водоворот. Тень от шпиля на стене чуточку сдвинулась. На противоположной стороне канавки из автобуса вывалилась шумная ватага детей. — Их стало еще больше, воин. Они смотрят на нас. — Им интересно… Слушай, ночью, пока девочка резала корову, я говорил с Учителем, — Саади расстегнул брамицу, — прежде я не слышал его, но теперь получилось. Я спросил его, отчего так скоро состарился мой отец? «Ты ведь знаешь, — ответил Учитель, — твой отец открыл лицо, он дважды подарил улыбку негодяям. Подарок Продавца улыбок отнял у твоего отца кусок жизни». Тогда я спросил Учителя — неужели дар Продавца улыбок предназначен только для негодяев? — И что он тебе ответил? — Он ушел. Он всегда молчит, когда считает, что я должен сам найти ответ. — Так ты откроешь им лицо или снова скажешь «позже»? — Женщина-гроза впервые улыбнулась после смерти мужа. — Ты считаешь, что они нуждаются в этом? — Ловец снова оглянулся. На него смотрели тысячи глаз. — А что, если мы ошибаемся? Что, если им хорошо и так? Распахнули двери еще два автобуса с детскими группами. Люди приближались, сжимали робкое кольцо. — Они думают, что им хорошо. Если ты улыбнешься, ты сделаешь их жизнь невыносимой, — серьезно кивнула Женщина-гроза. — Но разве не больно, когда вырезают гнойный прыщ? — Но я не знаю, что случится со мной, — признался Рахмани. — Тогда прыгай, канал неустойчив. Но я в любом случае буду с тобой. — Она просунула руку под платок и потрогала его губы. — В любом случае со мной? Тогда… Рахмани сорвал платок и широко улыбнулся юным жителям четвертой тверди.